А как шумно вел себя Марци в трамвае! Он сразу же пристал к мужчине, сидевшему напротив, и спросил, почему у него лысая голова и есть ли у него автомобиль (это стало навязчивой идеей у Марци). Затем Марци захотел взобраться к дяде на колени, попросил у кондуктора щипцы-компостер, заставил полицейского показать пистолет, потом заявил, что хочет сам вести трамвай, — короче говоря, вытворял такое, что скоро весь трамвай потешался над ним. Мы с женой старались незаметно утихомирить его, но свободно вздохнули лишь тогда, когда сошли на проспекте Юллеи.
Детская клиника находилась на улице Тюзолто, но, как только мы на нее свернули, меня почему-то охватило разочарование. Такое состояние, когда человеку кажется, будто он уже переживал подобный момент, в психологии называют déjà vu. Такое настроение навеяли на меня, видимо, не столько сама улица и окружающий ландшафт, сколько то и другое, вместе взятое.
Я шагал рядом с Аги и без умолку болтающим Марци, и все на той улице мне казалось удивительно знакомым, но стоило только подумать, откуда все это мне знакомо, как ниточка памяти обрывалась.
«Откуда у меня такое чувство? Ведь я никогда в жизни не бывал здесь с Марци?!» — невольно подумал я.
Мы вошли в клинику и поднялись по лестнице, но странно: это чувство не исчезло и здесь; во мне будто зазвенела какая-то новая струна, пока мы ждали профессора.
Наконец дверь распахнулась и на пороге появился доктор в белом халате. Возраст его не поддавался определению — он был как бог. Мне он показался точно таким же, как двадцать или тридцать лет назад.
Первыми в кабинет доктора вошли Аги с Марци, а уж за ними — я. И опять меня охватило сомнение: видел я все это раньше наяву или же нарисовал в воображении этот диван с вылинявшим покрывалом, этот письменный стол, книжный шкаф, полку для инструментов, большое широкое окно с занавеской, выходившее на улицу?
— Это та самая комната? — спросил я у доктора.
— Да, это мой старый кабинет.
И вдруг все сразу прояснилось. Ну конечно же это та самая комната, куда давным-давно, лет тридцать назад, и меня приводили родители. Вспомнил я и то, что приводили меня точно по такому же поводу — узнать, получится ли из меня человек. Воспоминания искрой пронеслись в голове, высветив в памяти картину далекого прошлого. Я увидел разноцветное Бульварное кольцо, летний ресторанчик и зеленый шпинат на тарелке. Я сидел на стуле, на трех подушках. За столом — папа в холщовом пиджаке и рубашке с открытым воротом и мама в черном платье.
— …Не балуйся за столом, а то я надену тебе на голову эту тарелку! — строго говорит мне отец.
— Послушай, Аранка… Опыт подсказывает, что такой педагогический прием не дает нужного результата: вот уже несколько лет ты приспосабливаешься к ребенку, а он ест, как и раньше…
— Вот, смотри: я ему — слово, а он мне — два! И мы еще удивляемся, что этот ребенок ненормальный!
— Почему ты считаешь его ненормальным? По-твоему, выходит…
И так без конца, то затихая, то вспыхивая с новой силой, продолжается дуэль предельно четкой логики и нервной страсти…
В конце концов мы сворачиваем на улицу Тюзолто. Я иду между родителями. Конечно, я беспрестанно что-то говорю, однако сердечко мое бьется все сильнее и сильнее. Высокие дома по обе стороны узкой улочки, казалось, вот-вот обрушатся на нас. Полоска безоблачного неба, постепенно темнеющего от жарких испарений земли, становится все уже и уже.
А вот и клиника. В нос ударил сладковатый запах эфира. Мы входим в кабинет врача. Диван, окна, книжный шкаф, холодно поблескивающие медицинские инструменты, вата, бинты — от всего этого у меня кружится голова, перед глазами плывут круги…
Доктор Петени протянул Марци руку. Маленькая ладошка нервно вздрогнула в огромной ладони врача. Петени повернулся, готовый выслушать наши жалобы.
Первым начинаю говорить я. Говорю, а нахлынувшие воспоминания как бы смазывают мои слова, да и не только слова, но и весь наш визит. Так пуля, ударившись о непробиваемое препятствие, идет в другом направлении, рикошетом.
Сам не знаю почему, но вместо перечисления жалоб на Марци я начинаю рассказывать о рождении сына, о том, как я волновался, в первый раз увидев малыша, услышав его голосок, какой-то высокий и еще совсем незнакомый. Потом сынишку на коляске вывезли в коридор. Он лежал рядом с Аги, завернутый во все белое. Личико было лиловое, по-старчески сморщенное. Поверх одеяла — до смешного крошечная ручка, а на запястье — бирка с надписью: «Каринти Ференцне».