Как писатель, я всегда стараюсь взглянуть на самого себя как бы изнутри. Вот и в тот момент я невольно подумал, что теперь я и это пережил, теперь я уже знаю, что значит чувствовать себя отцом, теперь я уже могу правдиво рассказать об этом. Сердце мое готово было выскочить из груди.
— Правда, что этот момент никогда не забудется? — спросил я жену, дотрагиваясь до ее бледной руки.
Аги, как выяснилось позже, не так поняла мои слова. Она подумала, что я восхищаюсь малышом, и, улыбнувшись, с гордостью прижала его к себе…
Но какое все это имеет отношение к нашему сегодняшнему визиту? Дядюшка Геза не задает никаких вопросов. Он молча слушает и терпеливо ждет, когда же мы наконец перейдем к сути дела. Вот теперь и следовало бы перечислить ему все прегрешения Марци, но я не могу сказать ничего вразумительного. Вместо этого я говорю о пустяке, который скорее забавен, чем важен как обвинение. Когда Аги записала Марци в школу, мы радовались, что мальчик рвется туда, пока вдруг не услышали от него, что рвется он в школу потому, что хочет сам учить детей и выставлять плохим ученикам «колы».
— И из-за этого вы привели его к врачу? — Петени удивленно взглянул на Аги. Вот тут бы мне и рассказать о действительных причинах нашего визита, но вместо этого я промямлил что-то о том, что ребенок очень шумлив, дерзок, эгоистичен, не слушается, постоянно крутится и вертится…
И тут Марци, будто желая наглядно подтвердить правоту моих слов, вдруг обеими ногами вскочил на диван, оставив следы на его покрывале, потом, потянувшись за стетоскопом, чтобы послушать у дяди доктора сердце, уронил на пол пепельницу, затем начал крутить диск телефона и крутил его до тех пор, пока не позвонили с коммутатора и не спросили, что мы делаем с телефоном.
Наконец Петени тихо и будто невзначай сказал:
— Сядь сюда, мальчик…
Марци еще несколько минут забавлялся настольной лампой, затем стал очинивать карандаш. И вот что интересно: олимпийское спокойствие профессора постепенно передалось Марци. Это произошло скорее и лучше, чем когда ему угрожали или задабривали конфеткой. Он послушно сел на стул и стал молча слушать.
Наконец-то мы задали вопрос, ради которого пришли к профессору: в порядке ли у нашего сына нервная система, короче говоря, нормально ли он развивается?
Петени, казалось, не слышал нашего вопроса. Он молча наблюдал за Марци — внимательно смотрел на него, сдвинув брови и ничего не отвечая нам. Смотрел минуту, две, и ни один мускул не дрогнул на его лице.
Молчание доктора становилось тягостным. И все же мы с Аги не осмелились мешать ему, терпеливо ожидая приговора, который, возможно, сыграет решающую роль в будущем нашего сына.
Но профессор продолжал молчать, он даже не взял мальчика за руку, как это обычно делают врачи, щупая пульс. Он просто смотрел на Марци, будто разгадывал картинку-загадку.
«Что это за обследование? И что он так долго молча рассматривает Марци?» — невольно подумал я.
— Он и внешне, и внутренне очень похож на своего папу… — вдруг вымолвил доктор.
Сначала я даже не понял значения его слов. «Что он хочет этим сказать? Хочет успокоить нас?.. Марци и внешне, и внутренне похож на меня… А поскольку я — нормальный человек, по крайней мере, я таким себя чувствую… Я женат, у меня растет сын, есть квартира, я — автор многих книг… Словом, у меня есть все то, что должно быть у взрослого нормального человека… Так я должен понимать его?..»
Однако дядюшка Геза, как оракул, больше ничего не сказал. Мы поняли, что на этом, видимо, короткий врачебный осмотр следует считать законченным, что нам нечего ждать сюрпризов. Доктор дал нам ясно понять, что, воспитывая ребенка, родители должны проявлять терпение, спокойствие и последовательность… На этом прием и в самом деле закончился.
Пока мы одевались, я спросил у профессора, сколько мы ему должны. Дядюшка Геза энергично затряс головой. Я в какой-то мере заранее был готов к этому и потому, выходя из дома, сунул в карман один экземпляр своей книги «Домашние известия». Протянув книгу профессору, я сказал, что не считаю свое творение шедевром, но все же книга напечатана…
Петени кивнул и, полистав книгу, вернул ее мне:
— Она уже подписана другому.
Я взглянул и ужаснулся. Дома я второпях взял первый экземпляр, который, по обыкновению, подписываю Аги. На титуле я прочел: «Д-ру Каринти Ференцне в знак глубокого уважения от автора».