Я покраснел, лицо мое пылало от стыда. Как я мог объяснить профессору значение своего глупого посвящения? Ведь не скажешь ему, что оно написано в шутку… Профессор не видел меня долгие годы. Он меня, собственно, и не знает, еще меньше знает он Аги, да и откуда ему знать, что мы постоянно подшучиваем друг над другом, что у нас так принято…
В смущении я пробормотал, что произошла ошибка, глупое недоразумение, что я прошу извинить меня, что я пришлю другой экземпляр…
Однако Петени не засмеялся, он даже не улыбнулся, а молча и внимательно стал рассматривать меня, как до этого рассматривал Марци. Разглядывал он меня задумчиво, обстоятельно, прищурив глаза. И тут меня вдруг осенило, что приговор, который он вынес Марци, имеет совсем другой смысл!..
«Марци и внешне, и внутренне очень похож…» А может, он это имел в виду? И его слова означают не то, что и Марци будет нормальным человеком, а то, что я сам, вероятно, не являюсь таковым?..
Меня будто ледяной водой окатили. Перед моим мысленным взором молниеносно промелькнула вся моя жизнь… все тридцать четыре года бурной жизни… Выходит, что причиной неуравновешенности ребенка являюсь я сам? Выходит, во всем виноват я?..
Мы поспешно простились и вышли из кабинета профессора. Почти сбежав вниз по лестнице, выскочили на улицу Тюзолто, а затем на Бульварное кольцо… Запыхавшись от бега, мы пошли медленнее. Мое сердце бешено колотилось, и не столько от бега, сколько от той догадки, которая пронзила меня в кабинете врача. И лишь один Марци весело смеялся. Ему нравилось, что мы несемся по улице сломя голову. Он радовался, что отделался от дяди доктора без укола. Марци визжал, баловался, лез ко мне на шею, так как хотел покататься верхом на «лошадке». Не успокоился он и в кондитерской, куда мы зашли. Держа кусок пирожного левой рукой, он правой сунул его в рот, измазав при этом кремом щеки, лоб, нос и даже уши.
Наконец, обретя возможность говорить, Марци громогласно заявил:
— Это был хороший дядя доктор. К нему я еще пойду!
АБРИКОСОВОЕ ВАРЕНЬЕ
У нас в доме не принято варить летом варенье, и потому наша кладовка всегда пустовала: не было в ней ни банок с вареньем или повидлом, ни маринованных помидоров, ни соленых огурцов. Если, играя в прятки в доме у товарища, я случайно попадал в кладовку, то только диву давался, глядя на полки, гнущиеся под тяжестью многочисленных банок с вареньем и соленьями. Глотая слюнки, я думал: «Неужели такое возможно?»
Все, видимо, объяснялось отсутствием у нас денег. Впрочем, много ли можно получить за четыре небольшие газетные статейки, опубликованные за неделю? Даже от издания книги самым большим тиражом на варенье ничего не оставалось. И это несмотря на то, что летом фрукты и овощи продавались совсем дешево! У нас и банок-то нужных для этого никогда не имелось. А самое главное — не было у нас человека, который бы взялся за это дело: купил бы фрукты, почистил их, сварил и так далее. Никому из нашей семьи и в голову не приходило, что после лета наступает зима, а на зиму нужно хоть что-то заготовить. Мы жили, как стрекоза из известной басни.
Работа над большим романом, о котором так много мечтал мой отец, нисколько не продвигалась. Единственное, что делал отец, так это писал за один присест небольшие статьи, которые в тот же вечер или на другой день появлялись в свежем номере газеты. Когда такого материала набиралось на книжку, издавали книжку. Смелых планов ему не хватало не только в сочинительстве, но и в ведении домашнего хозяйства.
«Вот как-нибудь», «скоро» — эти слова стали в нашей семье своеобразным лозунгом. «Вот как-нибудь», «скоро» отец напишет новый роман, своеобразную энциклопедию нашего времени, и станет ходить в новое кафе, чтобы выпить там чашечку кофе. Вот тогда он починит жалюзи в доме, рассчитается с кредиторами и разгонит всех тех, кто стремится заглянуть в его карман… А до тех пор ничего не остается, как выполнять незначительную работу. В потоке такой работы, мелкой и суетной, прошли лучшие годы отца, прошли мои юношеские годы, и в таких условиях, конечно, было не до варенья. И все-таки один-единственный раз и у нас варили варенье.
Эта история тесно связана с именем тетушки Розы. Она исполняла у нас в доме обязанности поварихи, но одновременно была и няней, и горничной, и бог знает кем еще. Один вид этой седовласой строгой женщины, старой девы, внушал нам, детям, такое почтение, что мы никогда не смели называть ее на «ты». А это что-нибудь да значило. Так, например, мой старший брат Габи даже самого графа Альберта Аппони приветствовал коротким дружеским «приветик», однако и он не называл ее на «ты».