— Вот это да! Вот это да!
Гости сразу же схватились за ложки и начали черпать варенье со дна таза, не забывая при этом громко хвалить его, так как варенье действительно удалось на славу: не очень густое, но и не жидкое, достаточно сладкое и в то же время с кислинкой, отменно вкусное, свежее и теплое.
Даже Беби Бекер, у которой была своя великолепная кухня, не нашла в варенье никаких недостатков.
В конце концов тетушке Розе ничего не оставалось, как пригласить гостей в комнату и пообещать после ужина угостить их вареньем.
Шумя и ликуя, гости двинулись в холл, который служил у нас столовой. Правда, Беби Бекер вполголоса заметила, что она своей поварихе не позволяет командовать в доме.
И вот ужин начался. За столом сидело восемь человек. Разумеется, им не хватило принесенной ветчины, даже когда ее залили на сковороде пятком яиц (столько оказалось у нас в доме). В конце ужина на середину стола поставили таз с остатками варенья. Взрослые ели ложками, а мы, дети, вслед за ними дочиста вылизали все пальцами.
Затем гости мельком взглянули на банки с вареньем, накрытые одеялом в детской, и начали пить пиво, а потом кофе. После этого все закурили и начались обычные разговоры, какие, как правило, ведутся после ужина.
У всех было хорошее настроение. Рассказывали различные истории, спорили о литературе, перебивая друг друга, убеждали в чем-то соседа или, напротив, ругали его. Позже начали играть, но не в карты, а в буквы, слова и цифры, упражняясь в остроумии. Выигрывал, разумеется, самый остроумный и смелый.
— Скажи, Фрици, что это такое? — через стол начал Турчани и продолжал: — Когда кто и что делает? Кто такой этот?..
Это была так называемая игра «Кто такой и что такое?». Она требовала от каждого ее участника хорошей памяти и остроумия, а также умения ответить в стихотворной форме.
Я сидел в углу на подушечке, поскольку в школе начались каникулы и родители разрешили мне не спать до одиннадцати вечера. Я очень любил наблюдать, как взрослые играли в подобные игры. Вот и сейчас я весь превратился в слух. Более того, в одном месте я даже попытался подыграть, но отец остановил меня, сказав, что у меня нет чувства ритма и что я никогда не смогу писать стихов.
С тех пор прошло много лет, и время подтвердило правоту отца. Тогда же я обиделся на него и забился в свой угол. Взрослые начали играть в другую игру, которую они шутливо называли «эсперанто». Суть ее заключалась в том, чтобы, не называя самого предмета, описать его другими словами, в которых обязательно бы фигурировала буква «е».
Так, когда мама показала рукой на рояль, Петшауер сразу же проговорил:
— Инструмент, где есть зене (то есть музыка).
Стул характеризовался словами, как «место, где, если захочешь, разрешается сесть…».
Около десяти часов к нам в квартиру заглянули Завадски. Тетушка Пирошка принесла на большом стеклянном подносе чашки с охлажденным крюшоном. Дали и мне, но только один глоток, так как в крюшон подлили коньяку. Напиток еще больше разгорячил наших гостей.
Дядюшка Золтан сел к роялю и начал играть сначала Шуберта, а потом народные песни, которые негромко напевал под собственный аккомпанемент. В заключение все общество вполголоса спело «Эй, ухнем!». Пели так, что казалось, будто тянувшие песню бурлаки постепенно удаляются. Однако отец, мысли которого, видимо, были заняты совсем другим, ради шутки вдруг гаркнул во все горло:
— Эй, ухнем!!!
— Фрици! — зашикала на него испуганная мама. — Ведь бурлаки удаляются!
— А один из них остался здесь, — сразу же нашелся отец, и все засмеялись его находчивости.
После пения гости начали упрашивать Петшауера рассказать что-нибудь, а историй всяких он знал видимо-невидимо, к тому же умел хорошо их рассказывать. И он в который раз поведал присутствующим, что он сказал венгерскому послу в Барселоне и как ему удалось отделаться в Лелле от толстой-претолстой супруги одного банкира, которой он давал уроки игры в теннис, для того, чтобы пойти на свидание с ее дочерью. Шутки, смех, прибаутки следовали одна за другой.
Время шло, а я все не мог позабыть о варенье: густой его аромат наполнял комнату, и казалось, его невозможно было разогнать даже вентилятором. Меня так и подмывало пойти взглянуть на стеклянные банки. Крадучись, я проскользнул в детскую и приподнял одеяло.
И тут случилось непредвиденное: то ли от волнения, то ли под действием крепкого крюшона я, неосторожно повернувшись в темноте, проткнул пальцем пергаментную бумагу, которой была закрыта одна банка. Послышался тихий треск, и банка вдруг повалилась набок. Я тут же подхватил ее, но так перепугался, что чуть было не разревелся. В замешательстве, не отдавая себе отчета в том, что делаю, я взял вещественное доказательство своей вины, то есть банку, в руки и, бормоча, что «она сама так сделалась…», принес ее в гостиную.