Я уже не помню сейчас, за что тогда заплатили Хуняди пятьсот пенгё. Возможно, это был аванс за постановку какой-нибудь новой пьесы или нового фильма. Я обрадовался такому поручению. Это избавляло меня от скучного пребывания в конторе, к тому же я любил дядюшку Шандора и был счастлив встретиться с ним.
Господин Вильд, наш бухгалтер, вручил мне разовую квитанцию, на которой следовало расписаться в получении денег — четырех банкнот по сто пенгё и пяти двадцаток.
В «Рояль» я пришел в начале первого, так как знал, что раньше двенадцати дядюшка Шандор вставать не любил. Швейцар сообщил мне, в каком номере живет Хуняди. Номер дядюшки Шандора оказался на третьем этаже в самом конце коридора. Своей квартиры у него, по-моему, никогда не было, и потому он проживал то в гостинице, то у кого-нибудь в гостях.
Я постучал в дверь и, услышав из-за нее какое-то бормотание, вошел в номер. Обставлен он был по-старомодному и казался довольно неуютным, тем более что окна выходили во двор. Воздух был спертым, сильно пахло табаком.
Хуняди с сигаретой в зубах и в пижаме еще лежал в кровати. Вокруг валялись газеты. На прикроватной тумбочке — множество окурков сигарет и откусанных кончиков сигар. Постельное белье все перепачкано табачным пеплом. Хуняди было уже за пятьдесят. И хотя он, лежа в постели, естественно, еще не побрился, выглядел он довольно хорошо. Это был красивый мужчина. Волосы и усы — чистое серебро. Красивые глаза его, которыми он свел с ума не одну женщину, казались уставшими, он их сильно щурил. Пальцы рук пожелтели от никотина. Голос — хрипловатый, какой бывает обычно у мужчин после затяжной попойки. Кто знает, где и как он провел ночь?
Когда я поздоровался с ним, произнеся традиционное «Целую ручку», он сразу же узнал меня и не без удивления спросил:
— Так это ты?
Видимо, он не знал, что я работаю у Мартона, а может, просто подумал о том, что я пришел к нему попросить денег в долг. Однако, услышав, что я принес ему пятьсот пенгё, которые он давно уже ждал, Хуняди сразу же оживился и воскликнул:
— Хорошо, сынок, прекрасно! Выпьешь чашечку кофе?
И не дожидаясь моего ответа, позвонил, а затем, откусив кончик толстой сигары, закурил. Пуская густые клубы дыма, он внимательно разглядывал меня.
— Поразительно.
— Что именно? — спросил я, хотя догадывался, что он имеет в виду.
— Просто поразительно, как ты похож на своего отца. А сколько же тебе лет?
— Двадцать.
— Твоему отцу было не больше, когда я увидел его в первый раз. Было это в Нью-Йорке. Его уже тогда хорошо знали, и когда он представлялся, то обычно говорил: «Я Каринти, не удивляйтесь…» Но ты и на мать тоже похож. И рот у тебя ее, и подбородок, да и ростом…
В дверь постучался номерной слуга, которому дядюшка Шандор приказал принести для меня кофе и пирожное, а себе — двойную дозу коньяку, хотя он уже успел выпить и до этого, так как возле него стояла пустая рюмка.
Хуняди очень вежливо разговаривал с номерным, называл его сынком, а тот в свою очередь старался угодить ему. Надо сказать, что Хуняди, как представителя старой богемы, все и всегда старались поскорее и получше обслужить, будь это кто-нибудь из персонала отеля, парикмахер, банщик, лавочник или телефонистка. Признаюсь, что и сам я в то время видел в нем в первую очередь крупного театрального деятеля прошлого, полузабытого у нас в стране, хорошего рассказчика и талантливого театрального режиссера. О том, что он в довершение всего оказался еще и незаурядным новеллистом, сумевшим сохранить первозданную прелесть венгерской новеллы, я узнал гораздо позже, когда Хуняди уже не было в живых.
Я передал ему деньги, а он расписался в квитанции. Деньги он пересчитывать не стал, а, зажав в руке, постукивал пальцами по одеялу. Правда, одну двадцатку он держал чуть в стороне от остальных купюр. В то время у нас существовал неписаный закон: человека, принесшего деньги, обычно в знак признательности одаривали деньгами, и я об этом хорошо знал. В сложившейся ситуации я мог рассчитывать на десять — двадцать пенгё, а поскольку ни одной десятки среди переданных мною денег не было, то я решил про себя, что именно эта двадцатка предназначена мне. В том положении, в каком я тогда находился, двадцатка для меня имела немаловажное значение. Во-первых, это были бы мои личные деньги, о которых мама ничего бы не знала, и, следовательно, мне можно было бы не отдавать их ей, а истратить на собственные нужды…