Закончив разделывать рыбу, Оскар ушел в холодный погреб, где, бормоча что-то себе под нос, начал разглядывать стоявшие там бочки. Затем он вынул деревянную пробку из бочки, на которой мелом было написано «Токаи харш» и с помощью резинового шланга наполнил вином плетеную бутыль.
— Это вино ничем не разбавлено, — сообщил он Петеру, — можешь поверить мне на слово, а не то возьми попробуй, дружище… — Вымыв два стакана, Оскар наполнил их вином и подал один Петеру.
— Спасибо, но ты же знаешь, что я за рулем, — отказался поэт.
Они подошли к машине. Петер отвернул крышку радиатора, а Оскар, наклонив плетенку, осторожно залил в радиатор токайское. Очень скоро винная пена показалась у самого отверстия, но в плетенке еще оставалось вино.
— Фу, какая вонь! — фыркнул Петер.
— Тебе, как поэту, следовало бы знать, что вино не воняет, а пахнет, точнее, источает аромат! — оборвал Петера Оскар, который терпеть не мог никаких шуток, когда дело касалось вина.
— Пардон, пардон… Я ведь… Очень большое тебе спасибо. По-твоему, все будет в порядке? И сколько я тебе должен за это?
— Брось дурака валять. Сегодняшней же ночью я покрою этот крошечный убыток.
— Спасибо, спасибо.
— Ну, я пошел, а то меня ждут на кухне. — Оскар попрощался и, похлопав поэта по плечу, добавил: — Желаю хорошо повеселиться… Хе, хе… Целую ручку твоей уважаемой зазнобе, только смотри, чтобы муж не…
— Еще раз желаю тебе счастливого Нового года, — крикнул из машины Петер.
Поэт запустил мотор и, дав ему немного поработать на холостом ходу, тронулся в путь. Ничего необычного Петер не заметил. Он выехал на безлюдный Шарокшарский проспект. Вскоре вино в радиаторе нагрелось до нужной температуры и в машине сильно запахло горьким настоем токайского, от которого у Петера голова пошла кругом, будто он напился.
И вот Петеру начало казаться, будто он плывет по волнам или переезжает через бесконечные железнодорожные пути. Он попытался было держать баранку в одном положении, но она все время вырывалась у него из рук то вправо, то влево. Тогда Петер решил затормозить и нажал на педаль то́рмоза, но и она не повиновалась ему, сразу же выскочив назад. Не удалось ему справиться и с ручным тормозом, сколько он ни рвал его рукоятку на себя. Петер с испугом заметил, что стрелка спидометра перевалила за цифру девяносто. Машина летела все быстрее и быстрее.
Вдали на дороге показался большой грузовик, который на большой скорости мчался ему навстречу, сердито светя фарами, словно заметив пьяно-бешеный бег «тополино».
Поэт с ужасом ждал, что же будет теперь. Он тяжело дышал, отчего ветровое стекло быстро запотело. Легковушку в самый последний момент рвануло в сторону, но, как только грузовик пронесся мимо, она легко выехала на проезжую часть и покатилась дальше.
Теперь Петер уже не боялся, вспомнив, что пьяных оберегает особый ангел-хранитель. Он, видимо, оберегает и автомобилистов. «Тополино» мчался к железнодорожному мосту, переехал его, потом проскочил еще через один мост и направился к Цитадели, объехал памятник Освобождения и на всей скорости помчался дальше. Внизу блестели Дунай и огни острова Маргит, а когда он поднялся еще выше, то все они слились в одно световое размытое пятно. Шляпа, которую Петер положил рядом с собой на сиденье, как ему теперь показалось, плавала в воздухе перед самым его носом, и он никак не мог возвратить ее на место.
«Это же невесомость, — с усмешкой подумал он, — а я так хорошо ее переношу…»
Ему казалось, что он насчитал не то восемь, не то десять спутников, которые пронеслись мимо него, а затем две межпланетные космические станции. Он несся по космическому пространству уже почти со скоростью света. Мимо проплывали гигантские звездные тела, галактики и спиральные туманности, а красный «тополино», согласно теории Эйнштейна, в ходе быстрого движения становился все короче и короче, складываясь, будто мехи гармошки. В этом месте площадь начала как бы горбиться. Миновав поворот, Петер стал напевать себе под нос старую мелодию, которую некогда слышал от брата, бывшего в свое время любителем легкой жизни:
«ШАКАЛЫ»
Когда умер мой отец, в кармане у него нашли всего-навсего пять пенгё. Осталась еще одна неопубликованная газетная статья, но гонорар за нее, как мы узнали позже, отец получил заранее. Правда, спустя несколько дней после похорон совершенно случайно была найдена бумажка в сто пенгё. Произошло это так. Я копался в отцовских книгах. Неожиданно под руку мне попался красный футляр от очков. Отец любил носить в карманах вещи красного цвета: красную авторучку, красный карандаш, красный кошелек, красный бумажник, даже карманные часы у него были красного цвета. От нечего делать я сунул руку в футляр и вдруг нащупал новую, хрустящую бумажку. Это была банкнота в сто пенгё! Найдя ее, я так испугался, что даже забыл вскрикнуть. С замирающим сердцем, словно мне открылся сказочный клад, я понес находку в соседнюю комнату.