— Но ведь на вокзале вас встречало немало знакомых! — возразил я.
— Это те, что остались, а другие…
— А в театрах разве у вас нет друзей? Ну, например, в «Берлинском ансамбле»?
— Знаете, мы не очень понимаем Брехта… А о Софокле, Шекспире, Гёте и Шиллере были такие горячие споры, что дело доходило чуть ли не до драки… Боже мой!..
Свою театральную карьеру Аделе испортила ранним браком. Она поехала за мужем в эмиграцию, где он, собственно говоря, все пришлось начинать сначала. Когда же они вернулись в Будапешт, прошло много лет, силы были уже далеко не те, да и венгерский язык она несколько подзабыла…
Однако поговорить больше с Аделе мне не удалось, так как неожиданно в холле появился Мерени и набросился на жену со словами:
— Ты чего здесь сидишь?! Пошли, нужно скорее напечатать мое выступление!
На следующий день Мерени действительно выступал в самом конце дискуссии.
И вот конгресс закончил свою работу. Единогласно были приняты многочисленные резолюции и решения.
Завершился конгресс большим приемом у президента Пика. Вальтер Ульбрихт произнес речь. В заключение был дан большой концерт, организованы танцы. К моему ужасу, супруга Мерени пропела балладу «Лесной царь». Я даже зажмурился, когда эта ярко раскрашенная «обезьяна» запела своим хриплым голосом. Потом все собравшиеся, обнявшись и плавно раскачиваясь, начали петь немецкие народные песни.
Настроение у меня было скверное. Мне было не до веселья. Я бродил среди гостей и разыскивал Герту. Работы у нее хватало: гости конгресса собирались разъезжаться по домам, и для них нужно было заказывать билеты. Когда Герта наконец немного освободилась, я предложил ей сбежать куда-нибудь, где бы можно было посидеть и спокойно поужинать.
Герта знала один хороший ресторан на Курфюрстендам. Доехав до Бранденбургских ворот, мы свернули в Западную зону. Ресторан оказался великолепным, наш столик стоял на балконе. Мы не столько ели, сколько пили и разговаривали, стараясь словами заглушить душевные раны. Мне хотелось чем-то утешить Герту, а заодно и самого себя, но я не знал — как.
Чуть позже в этом же ресторане мы увидели знакомых поляков. Здесь оказалась вся их делегация. Они с аппетитом уплетали какие-то блюда. И это после правительственного приема!
Я решил подшутить над ними. Взяв ресторанное меню, я на обратной стороне написал: мол, немецкие товарищи весьма удивлены тем, что, в то время как у товарища Вильгельма Пика продолжается торжественный прием, они, представители социалистической страны, сидят в ресторане в самом центре змеиного гнезда капитализма, в Западном Берлине, и с жадностью поглощают империалистические кушания. Эту записку я передал полякам с официантом.
Я видел, как поляки передавали мою записку из рук в руки, затем начали о чем-то перешептываться и, отодвинув от себя тарелки, застыли за столом. Я сообразил, что они не поняли шутки, приняв мою записку всерьез. Мне стало от души жаль их, и мы с Гертой быстро спустились к ним и признались в своем розыгрыше. Поляки, с облегчением вздохнув, от души посмеялись.
Мы заказали что-то выпить и великолепно провели остаток вечера вместе.
Из ресторана мы пешком дошли до «Адлона». Расстояние было порядочное. По дороге все шутили. Поляки ухаживали за Гертой. Толстяк Кенджирский, мешая немецкие и французские слова, рассказывал мне о своих парижских впечатлениях, о поездке в Афины, о поразившем его Акрополе. Затем он заговорил о Будапеште, где бывал и до войны, и после нее, говорил, что венгры и поляки — братья, и даже пожал мне руку. Мне хотелось побольше побыть с Гертой. Я перешел на другой фланг нашей небольшой компании. Кенджирский последовал за мной. Когда мы подошли к отелю, он тихо спросил меня:
— В каком номере вы живете? Я бы хотел зайти поговорить с вами.
Поскольку на ночь у меня были совсем другие планы, а оскорблять его отказом мне не хотелось, то я назвал ему номер супругов Мерени.
Кенджирский обещал быстро отделаться от своих коллег и зайти побеседовать.
Что именно произошло, в ту ночь в номере Мерени, я не знаю, да и никогда, видно, не узнаю, но что-то произошло, так как на другой день ни сам профессор, ни его супруга в упор меня не замечали и смотрели куда-то мимо, обходя меня стороной. А я старался не попадаться на глаза Кенджирскому. Случайно я столкнулся с ним только в день отъезда, когда мы выносили чемоданы в холл. Увидев меня, он погрозил мне указательным пальцем. После этого мы с ним встречались несколько раз в различных местах и каждый раз при встрече он шутливо грозил мне пальцем.