Они, видимо, очень спешили. Старик был в надвинутой на глаза шляпе, его супруга — в платке и старенькой шубке из искусственного меха. В руках они тащили туго набитые узлы и чемоданы, а на самом профессоре и его супруге, видимо, было надето по два-три платья. За ними бежала маленькая черная собачонка.
Я не смог спокойно проехать мимо и, соскочив с велосипеда, поздоровался с ними:
— Господин профессор! Фрау Аделе! Куда же вы?! Куда?!
Однако они не хотели меня замечать и шли своей дорогой.
— Что с вами? — не отставал я от них. — Как вы относитесь к теперешним событиям?..
— Мы ничего не знаем! — оборвал меня Мерени. — Мы оба болели и только сегодня поднялись с постели. Мы ничего не знаем!
— И все же что, по-вашему, у нас происходит? Чем все это кончится?
— Мы ничего не знаем и не желаем говорить об этом.
— Но все же какое-то мнение у вас имеется?
— Нет у нас никакого мнения.
Позже я понял, что шутить в те тревожные дни было с моей стороны некрасиво, но я не мог тогда удержаться.
— Какая хорошая у вас собачка! — сказал я и спросил: — Маленькая венгерская овчарка?
— Нет, не овчарка, — быстро ответил профессор.
— Тогда, наверное, из породы пуми?
— Нет, не пуми, а пудель. Все?
— Пудель? — удивился я. — И не подстрижена?
Старик растерянно заморгал глазами:
— Как это не подстрижена?
— Очень просто, подстригают все тело, на голове, оставляют прическу, на ногах — сапожки, на хвосте — этакий бонбон.
— Что вы говорите? — удивленно спросил Мерени.
— Что слышали: прическу, сапожки, бонбон! Вот так-то! Это выглядит очень мило.
Профессор ошалело уставился на меня:
— Скажите, а других забот у вас сейчас нет?!
Года два спустя газеты известили о смерти профессора Мерени, не забыв упомянуть о его заслугах. Спустя несколько дней после похорон была опубликована статья Мерени об опасной теории академика Лукача и зиждущейся на ней порочной практике. Это была разрывная пуля, которую профессор послал в своего противника, казалось, уже из могилы.
А спустя полгода, а может, даже раньше, одна газета коротко сообщила о том, что «скончалась вдова Мерени Анталне, урожденная Аделе Грубер».
Я люблю смотреть старые ленты кинохроники. В прошлом году один мой друг повел меня на киностудию, где мы отобрали кое-что для просмотра в домашних условиях. На одной из лент был увековечен орущий Муссолини, выступающий перед войсками, которые быстро бежали по экрану. На других лентах оказались автомобильные гонки, во время которых одна из машин, сбив ограждение, врезалась в трибуну; затем — бой быков, пожар в универмаге, бомбардировщики, оставляющие за собой белые хвосты дыма и разрывы бомб на земле; парк возле замка, олени, черные лебеди на пруду; круглый стол на каком-то важном совещании, где беззвучно шевелили губами важные господа в черных парах, и тому подобное.
Кто знает, каким образом попали туда и несколько метров выцветшей от времени пленки. Звук, сопровождающий кинокадры, был настолько искажен, что мы с трудом поняли, что диктор говорит на русском языке. Мы увидели крупного чернокожего мужчину и маленькую, хрупкую светловолосую женщину. И мужчины, и женщины были в античных одеждах. Негр что-то выкрикивал, женщина заламывала руки… Так это же «Отелло»!
Киномеханик уже хотел было сменить ленту, но мы попросили показать ее до конца.
Пока кадры бежали по полотну, меня охватило вдруг странное чувство, будто я уже видел эти кадры. Но когда? Я же в первый раз видел эту ленту… Сколько я ни ломал голову, ничего не мог вспомнить. И вдруг меня осенило: фрау Аделе! Конечно же, это была она! В брошюре о колхозном театре я видел фотографию, запечатлевшую и этого Отелло, и эти декорации. Наверняка кинохронику снимали именно тогда, а эта кинолента была из архива Мерени. Я верил и не верил своим глазам. Неужели эта хрупкая красавица и была моей спутницей, той самой фрау Аделе, похожей на попугая, которая ездила на конгресс в Берлин?..
Чернокожий великан на экране трепал свою жертву, а затем грубо оттолкнул ее от себя. Все это делалось быстрыми отрывистыми движениями, какими обычно отличаются все старые ленты. Вот Дездемона упала на колени и простерла руки к небу. Широко открытыми глазами, в которых выражались одновременно и отчаяние, и любовь, и сострадание, и внезапно охвативший ее ужас смерти, она смотрела на своего господина. Улыбки будто ветром сдуло с наших лиц. Несмотря на все несовершенство старой пленки, нас вдруг охватил тот душевный трепет, какой обычно испытываешь, встречаясь с настоящим искусством.