— Что будем делать? — обратился он к прапорщику.
— А что нам остается? — пожал плечами офицер, направляясь в ванную комнату. — Говорить с ним все равно бесполезно. Дурак дураком и останется… У тебя есть бритвенное лезвие?
— Дурак дураком и останется, — процедил Марко сквозь стиснутые зубы, но тут же устыдился собственной раздражительности. «Если к этому сводится вся наша истина, то пошла она тогда к дьяволу! За прошедшие три года я на собственном опыте понял, что только слабый человек поддается первому порыву. Не так давно я и сам не многим отличался от Кешерю. Из-за моего легкомыслия однажды товарищи чуть не оказались под роковым ударом…»
В начале декабря Марко потерял связь с центром. Теперь вся ответственность за группу, за этих четверых, легла на него. Он заставил себя рассуждать спокойно. Было бы ошибкой прогонять человека, который знал о группе все. Людей и без того мало, а Кешерю, что ни говори, парень решительный. Наконец, находясь в центре осажденного города, невозможно, да и нет надобности, соблюдать все классические правила конспирации — ведь полицейская машина тоже почти разбита… Да и незнакомый шахтер, по имени Гажо, судя по всему, симпатичный парень. Марко кивнул на диван:
— Давно знаешь его?
— Еще со школы, — ответил Гажо.
— Так… И что же ты думаешь о нем?
Еще никто не интересовался мнением Гажо о ком-либо.
— Да… мы его звали Полукруглым. Но с тех пор прошло больше десяти лет. Одно знаю твердо: собственной тени он не боится.
Марко рассмеялся. У него были крепкие, крупные, здоровые зубы.
— Полукруглым? Неплохо! Скажи-ка, ты ведь работал в Диошдьёре на шахте?
— Да.
— На «Валентине» или на «Еве»?
При этих названиях сердце у Гажо забилось чаще.
— Работал и тут, и там. И кроме того, в «Уйхеди», «Медвеше», на разрезе в Герезде. Знаете?..
Марко выглядел моложе его (на самом деле он был двумя годами старше), но Гажо не осмеливался говорить ему «ты», столь велик был в его глазах авторитет этого парня, спокойно жившего в центре обезумевшего города.
Марко сразу заметил это, но не подал виду.
— Я проработал там с полгода на металлургическом заводе, — пояснил он. — Приходилось не раз бывать и на шахтах. Знаешь Ференца Файера?
У них оказалось еще человек шесть — восемь общих знакомых. Перебрали чуть ли не все холмы под Диошдьёром, с которыми у обоих было связано немало воспоминаний. Марко, как выяснилось, бывал даже в опытной рыболовецкой артели на горном ручье. Гажо рассказал историю о мастере Керекеше, а затем они незаметно заговорили о Дьёре, Золтане Пинтере и его семье. Когда через полчаса из ванной вышел прапорщик, они уже прощались, договорившись, что на следующее утро Гажо снова зайдет сюда.
Кешерю все еще спал. Марко с улыбкой посмотрел на него, и его самого стало клонить ко сну.
«На сей раз все обошлось… — устало подумал он. — Но в одиночку больше ты никуда не пойдешь, дружок! Твое счастье, что вокруг такая неразбериха. А будь здесь порядок…»
Улыбаясь, он засунул руки в глубокие карманы солдатских брюк и начал ходить по комнате. Ему следовало бы добавить: «А будь здесь порядок, давно бы мы тебя отсюда выставили…» Но ведь именно тот порядок вещей, который он имел в виду, как раз и рушится сейчас, точно карточный домик, и уже никому больше его не восстановить. И вой мин, треск автоматных очередей возвещают городу наступление новой эры, в которой и его, Марко, наконец станут называть настоящим честным именем…
7
Все утро Золтан Пинтер читал и выписывал на небольшие прямоугольные листочки бумаги данные для своего будущего реферата. Он уже третий год работал над монографией «Венгерский язык в эпоху реформы», просматривал нужную литературу, делал в библиотеке выписки, но от непосредственного написания реферата был еще дальше, чем прежде. Результатом его многолетних усилий было несколько тысяч вот таких небольших листков. Во время вынужденного перерыва в работе он думал о реферате с чувством неутолимой жажды, теперь же оно сменилось не менее сильным ощущением тяжести на сердце. Он перебирал листки, вскакивал, ходил по комнате, прислушивался к дальним разрывам мин и редкому лаю зениток, хотя на сей раз гула самолетов не было слышно. Ему то и дело приходилось отвлекаться, а стоило вернуться мыслями к реферату и просмотреть кое-что из своих пометок, как тут же возникало чувство неудовлетворенности: материала было все еще слишком мало.