В этот момент в комнату вошла Турновскине. В руках у нее был шелковый носовой платок, которым она вытирала слезы.
— Она не вернется?
Глаза у женщины были заплаканы, лицо помято и не накрашено. Такой старой Золтан ее еще никогда не видел.
— Клянусь тебе, Золтан, она и нам не сказала, что уходит. Сказала, что у нее разболелась голова и она ненадолго приляжет.
— А куда она могла пойти?
— Не знаю. Бедняжка даже не попрощалась. Да разве бы я ее отпустила?.. Она, видимо, боялась навлечь на нас беду. Ведь нас здесь так много. Возможно, она пошла к своей подруге, Эржи Кирай, которая как-то приходила к ней.
— А где живет эта подруга?
— Кажется, в Буде… Уж не хочешь ли ты разыскать ее? Да, она как-то говорила, что Эржи живет на площади Палфи. Вот только номера дома я не запомнила…
Золтан встал и прошел в свою комнату. Он быстро снял военную форму и достал из вещмешка гражданскую одежду, которую ему туда положила мать: серый помятый костюм и плащ. Если бы кто-нибудь спросил его сейчас, почему он вдруг решил переодеться в гражданское, он вряд ли смог бы толком ответить. Вероятно, военная форма, в кармане которой лежало отпускное свидетельство, была более безопасной одеждой на пештских улицах, ставших теперь районом военных действий. Однако такой безопасности он уже не хотел. Он не хотел больше быть солдатом и носить военную форму. Она словно давила его, и, надев гражданский костюм, он вдруг почувствовал себя легко и спокойно.
К Турновским он решил не заходить. Однако жена инженера, услышав его шаги, тихонько вышла в коридор.
— Все же решил идти, Золтан? Хоть шапку на голову надень. Когда ты вернешься?
— Я не знаю…
Спустившись на второй этаж, Золтан остановился перед дверью Марко, на которой была прикреплена дощечка с именем какого-то зубного врача. На секунду он остановился, не зная, зайти или нет, но тут же начал спускаться, решив, что он вряд ли сможет сейчас объяснить, зачем пришел.
На улице шел густой снег. Он мгновенно облепил плащ Золтана и припорошил его непокрытую голову. Чистый, сверкающий снег толстым слоем лежал на тротуарах, на дорогах, на развалинах домов. Уличный бой затих. Вот уже несколько дней подряд стояли морозы. Золтан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Лицо стало мокрым. Хорошо было бы сейчас поваляться в снегу, оказаться не с чужими, незнакомыми людьми, а в обществе друзей! На морозе Золтан почувствовал себя сильным и молодым и даже обрел уверенность, что этим вечером он обязательно встретит Ютку. Если нужно будет, он обойдет все дома на площади Палфи, заглянет в каждый подвал…
На улице Ваци не было ни одной живой души. Только из подворотни доносилась хриплая музыка шарманки: старый бородатый нищий в черном рваном пальто медленно крутил ручку — то ли по привычке, то ли ради собственного удовольствия, так как людей вблизи него не было. Заметив Золтана, он уставился на него и, протянув грязную, красную от холода руку, скорее потребовал, чем попросил:
— Подайте кусок хлеба. Кусок хлеба…
Золтан уже не раз видел этого странного старика, но только сейчас так поразился его бедности. Одетый в лохмотья, в худых ботинках, он просил милостыню в полуразрушенном городе, где и без него было немало голодных. И вдруг Золтану пришла в голову мысль, что этот старик наверняка не переживет осаду города. Золтан отдал ему всю мелочь, которая у него была (набралось пенгё десять или двенадцать), испытывая при этом угрызения совести, так как понимал, что сейчас нищий почти ничего не мог купить на эти деньги.
Однако старика, казалось, это нисколько не беспокоило. Он рассыпался в благодарностях и, закрутив ручку своей шарманки, хрипло запел:
Чтобы не видеть старика и не слышать его песню, Золтан бросился бежать и остановился только на улице Эшкю. Прислонившись к стене какого-то дома, он достал платок и вытер вспотевшее лицо. Быстро темнело, снег на улице был белым как мел. Золтан заметил, что одна из башен собора покосилась.
Неожиданно рядом с Золтаном появился запыхавшийся полицейский. Он был весь в снегу, сапоги в грязи. Лицо полицейского заросло густой щетиной, вероятно, он дня три не брился. По-видимому, он был свободен от дежурства, поскольку нес тяжелый чемодан. С сердитым видом он стряхнул с себя снег, отдышался и, вытерев красное лицо, сказал, посмотрев на небо: