— Ты опять собираешься уходить? — спросила мать. Золтан молча кивнул. — Я тебя так спрячу, сынок, что тебя никто не найдет.
— Знаю, мама, но мне не это нужно.
— Что ты хочешь делать, сынок? — Мать тяжело вздохнула. — Мир ведь все равно не изменишь…
— Возможно, но я не могу так жить. Сегодня никто ничего не понимает. Мы не понимаем, почему нас разгромили, не знаем, что нужно делать. Ну спрячусь я, а что дальше? Нет, мама! Уж если мне суждено жить, то я хочу разобраться в том, что происходит.
Мать прижала сына к себе и сухими губами поцеловала его. Она знала, что отговорить его невозможно.
— Береги себя, дорогой мой!
Пинтерне еще раз обняла сына, и, хотя она больше ничего не сказала, Золтан хорошо знал, что в этот момент мать в душе молится за него.
Когда Золтан ушел из дому, в нем сразу стало как-то пусто. Геза ушел в детскую и, по-прежнему в халате, читал, лежа на диване, рисовал или ходил по комнате, готовый в любую минуту, если придет кто-нибудь из посторонних, выбежать в ванную, а оттуда перебраться в вентиляционный колодец. Элемер Пинтер большую часть времени находился в подвале, а Пинтерне обслуживала их обоих.
Жители дома почти целые сутки проводили в бомбоубежище; женщины готовили там обед, ссорились, нянчили детей. В маленьком подвале размещалось 20—25 семей. Элемер Пинтер не любил этих людей. Особенно неприятен ему был вид сушившихся пеленок, резкие запахи. Однако подняться к себе в квартиру он не решался. Читать в бомбоубежище он не мог и сидел без дела, все сильнее нервничая.
Под вечер в городе снова разгорелся бой, который продолжался несколько часов. От разрывов снарядов и бомб стены бомбоубежища ходили ходуном.
— Обстреливают школу. Там полно солдат, — заметил кто-то из сидевших в бомбоубежище.
В душе Элемер сердился на себя за то, что вернулся в этот опасный район, а не остался в квартире Пирошки, где он мог чувствовать себя в относительной безопасности. Однако пойти к ней снова он уже не рискнул.
— Мышеловка, настоящая мышеловка… — шептал он себе под нос — Во всем доме нет ни одного интеллигентного человека, с которым можно было бы поговорить.
Он был поражен обилием детей в бомбоубежище. Некоторые из них родились уже во время войны. Что-то с ними будет, когда придут русские?
Несколько дней спустя он перетащил в бомбоубежище диван, сказав, что не может работать в квартире. Отсутствие своей жены в бомбоубежище Элемер объяснял тем, что она якобы может уснуть только в комнате у открытого окна.
Особенно неприятна Пинтеру была его соседка по бомбоубежищу Ритерне. Мужа ее весной призвали в армию, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу, а сама она временно исполняла обязанности привратницы их дома. В бомбоубежище она находилась с двумя маленькими детьми, спавшими вместе с ней на одной широкой кровати. Сама она снова была в положении — не то на восьмом, не то на девятом месяце. Почти все обитатели подвала очень любили ее ребятишек, баловали как могли и играли с ними. Особенно нравился всем самый младший, которого звали Дюсика.
Элемер никак не мог понять, что особенного находили обитатели подвала в этом мальчугане с постоянно грязной рожицей, которого они с раннего утра до позднего вечера пичкали хлебом и вареньем. Самым же неприятным для Элемера было то, что этот проказник Дюсика с утра до вечера требовал к себе постоянного внимания. Он много ел, плакал, дрался, то и дело просил воды или садился на горшок. Элемера настолько раздражал этот мальчуган, что он не мог не думать о нем даже тогда, когда тот ненадолго засыпал. Однажды, когда ребенок, после того как его полчаса упрашивали поесть супу, опрокинул тарелку, облив брюки Элемеру, тот нервно подергал бородку, пытаясь сдержать охватившую его злость, и сказал матери малыша:
— Видите ли, Ритерне, я бы хотел здесь закончить одну научную работу. Не лучше ли вам перебраться в другой угол бомбоубежища?
Однако женщина ответила, что если ему что-то не нравится, то пусть сам и уходит. Она же не указывает ему, как воспитывать своих детей.
Элемер Пинтер испуганно замолчал, решив, что она посмела ответить ему так дерзко только потому, что знает что-то о дезертировавшем Золтане и скрывающемся в квартире Гезе, и следовательно, его жизнь целиком в ее руках.
Пинтер открыл воспоминания Казановы на французском языке, однако, почитав минут десять, захлопнул книгу. Окинув взглядом подвал, он не без пренебрежения подумал, что здесь, кроме него, никто не умеет читать по-французски и все они ничего не слышали о Казанове, а если и слышали, то только одно: что тот любил женщин… Грязная, темная страна! Кругом одно невежество и грязь…