РАССКАЗЫ
СВОБОДА
Иван Еши перебрался жить в университетский подвал в конце декабря. До этого он бессменно преподавал в институте финно-угорского языкознания и покинул его последним. Теперь он работал в одиночестве, обложившись книгами, конспектами и несколькими тысячами карточек, которые громоздились на желтом письменном столе.
Вот уже несколько недель он сидел в давно не топленной библиотеке и по ночам спал здесь же, на старом диване. Накинув на себя зимнее пальто, обмотав шею шарфом, надев перчатки, он листал интересующие его книги. Один ряд окон в библиотеке война пощадила, не выбив стекол. Вечерами Иван зажигал свечу и при свете ее работал до десяти-одиннадцати часов: то что-то писал, то перелистывал первоисточники. А затем ложился спать, чтобы утром начать все сначала.
Он уже не обращал внимания на разрывы снарядов и бомб. С тех пор как в городе перестали завывать сирены, предупреждая о воздушной опасности, Иван ни разу не спускался в бомбоубежище.
Утром тринадцатого декабря неожиданно выглянуло солнце. Иван на минутку подошел к окну. Вдруг стены библиотеки вздрогнули от сильного взрыва где-то совсем рядом, и в тот же миг уцелевшие было стекла дождем посыпались на пол. С дома напротив взрывом снесло черепичную крышу, и она мгновенно превратилась в тысячу осколков. Взрывной волной сорвало с петель дверь в библиотеку, разметало картотеку и бумаги Ивана, подняло облако белой пыли с книжных полок. Филолог бросился поднимать свои записи и, затолкав их кое-как в вещмешок, помчался по содрогавшейся лестнице в убежище.
Вот уже пятый год он работал над монографией «Нерешенные вопросы Тиханьской грамоты». В узком кругу языковедов было известно, что его работа намного шире названия, которое, по сути дела, являлось лишь ширмой, так как Иван Еши старался решить задачу, поставленную перед собой еще в студенчестве.
Ему уже исполнилось тридцать лет, а у него было напечатано всего-навсего четыре статьи. Разговаривая с кем-нибудь, Иван старался не смотреть на собеседника и, оторвав узловатые пальцы от своих многочисленных бумаг, как-то сзади запускал их в редеющие волосы. Если его о чем-нибудь спрашивали, он отвечал скупо и сразу же делал вид, будто спешит куда-то. Сам же он почти никогда никого ни о чем не спрашивал.
Вот уже десять лет он жил в маленькой комнатушке рядом с музеем. Несколько недель назад на пештских улицах появились объявления, согласно которым и он подлежал призыву в армию.
Однако филолог ни на минуту не отнесся к этому серьезно и не бросил своей работы. В тот же день он совершенно случайно встретился с Белой Буряном, однокашником по университету. Когда-то Иван слышал, будто Бела достал одному своему знакомому фальшивую справку, освобождавшую от военной службы.
Остановившись перед ним, Иван покашлял, взлохматил свою непокрытую голову и, глядя мимо собеседника, попросил помочь ему.
Невысокий молодой человек с усиками смерил его оценивающим взглядом, помолчал, но буквально на следующий день через кого-то передал Ивану нужную справку. Вот тогда-то Иван и перебрался жить в университет. Больше всего на свете он боялся того, что его могут оторвать от работы.
Переступая порог убежища, он инстинктивно втянул голову в плечи и невидящим взглядом уставился в темноту. В подвале горели одна керосиновая лампа и несколько свечей. Пробормотав что-то невнятное, он пробрался в угол, разложил на длинной скамье свои книги и записки, зажег свечу и, установив ее в расплавленный воск, попытался углубиться в работу.
Когда он появился в подвале, шум и гам на время стихли, но теперь они возобновились с новой силой. Никто не обращал на него внимания. Исписав мелким, беглым почерком лист бумаги, Иван вынул свои карточки и начал писать на новом листе. Через полчаса у него заболела спина, и он невольно потянулся. В это время напротив него со скамьи поднялся какой-то мужчина. Колеблющееся пламя свечи осветило худую фигуру с болезненно-желтым лицом, украшенным седеющими усиками. Худая шея болталась в широком воротнике, на носу поблескивало пенсне.