В ту же ночь Бела Бурян и его друг исчезли из убежища. Вернулись они лишь на рассвете. Теперь у них оказались одеяла. Не раздеваясь, они легли спать, прижавшись друг к другу.
На следующий день утром у Ивана догорела последняя свеча. Пламя ее потухло, и перо филолога замерло на месте. Наконец до него дошло, что света не будет, а потому он не сможет продолжить свою работу. Свечей ни у кого больше не было, а одна-единственная керосиновая лампа стояла на высоком ящике посреди убежища, и устроиться возле нее со своими книгами и карточками Иван не мог.
За последние восемь лет у Ивана не было ни одного дня, когда бы он не занимался своими исследованиями. Он встал со скамьи, но тут же снова сел. Мозг его продолжал работать, рождая фразу за фразой. Лишившись возможности писать, Иван растерялся, не зная, что делать дальше: сидеть без дела он не привык, а вести пустые, никчемные разговоры не любил. Иван опять встал, сделал несколько шагов и остановился. Затем, повернувшись к Беле Буряну и глядя не на него, а на его ботинки, спросил:
— Скажи, пожалуйста, ты, случайно, не знаешь, до каких пор будет продолжаться осада города?
От одного сознания, что ему приходится к кому-то обращаться с вопросом, Ивану стало не по себе.
— Нет, — последовал ответ.
— Ну примерно… Даже примерно не можешь сказать? Как ты сам считаешь?..
Прежде чем ответить, Бурян посмотрел на своего худощавого приятеля, а затем ответил:
— Все будет зависеть от обстоятельств. Все это вполне может продлиться еще несколько недель.
— Понятно, — проговорил Иван, но тут же сообразил, что ничего ему, собственно, не понятно. — А что ты имеешь в виду, говоря об обстоятельствах? Какие именно обстоятельства? Извини меня, пожалуйста, но у меня работа…
— Это зависит не только от обстоятельств, но и от тебя самого.
— От меня? — удивился Иван и даже сделал шаг назад.
— Ты хочешь, чтобы все это поскорее закончилось?
— Да, мне надо работать…
— Следовательно, хочешь. А что ты лично сделал для того, чтобы все это поскорее закончилось?
Иван отступил еще на шаг и пробормотал:
— Я?.. По-моему, ты меня неправильно понял…
Вернувшись на свое место, Иван сел, затем опять встал и, обойдя убежище по кругу, снова сел, на находя себе места.
Спустя несколько минут к нему подошел Рукерц. Иван задал ему тот же самый вопрос.
— Не знаю, — ответил профессор и как-то жалко передернул плечами. — Однако, как бы там ни было, мы обязаны выстоять. И мы выстоим, господин Еши! Мы ведь — представители нации. Пусть наше сопротивление пассивно, но венгерскую нацию необходимо спасти. Это, так сказать, наш исторический долг!..
— Да, конечно, но ведь говорят, будто осада может продлиться еще несколько недель… А моя работа…
— Медведи зимой забираются в берлогу, — начал разглагольствовать профессор, — и жизнь в них едва теплится. Несколько месяцев они даже не шевелятся, но сердце их бьется, не останавливаясь. Поэтому они не умирают, а ждут в таком состоянии лучших времен. Вот как бывает. Я лично твердо верю в будущее Венгрии. Вот видите, и мы сидим под землей, но живы и существуем. И нам нужно как можно меньше двигаться, чтобы сохранить силы. Вот так-то, господин Еши. Затаимся, как медведи! После поражения под Мохачем такое состояние продолжалось полтораста лет. Возможно, и сейчас потребуется не меньше, а может, и меньше… Но все равно…
Невозможность работать над своим исследованием сильно мучила Ивана. У него вдруг ни с того ни с сего заболела голова, зачесалась спина, затем начались какие-то рези в желудке, по-видимому оттого, что он продолжал есть сало без хлеба. Он пробовал уснуть, но только ворочался на диване, а потом начал чесаться, так как в подвале, да еще при таком столпотворении, наверняка водились насекомые. Иван никак не мог смириться с бездельем. Под вечер он вновь подошел к Беле Буряну и сказал:
— Ты говорил, что все это можно ускорить… Извини, но я тебя не совсем понял…
— Ты действительно хочешь все это ускорить?
— Конечно, по-моему…
— А зачем?
— Чтобы можно было снова пойти в институт финно-угорского языкознания.
— Так. А что ты для этого сделал?
— Знаешь, собственно говоря, я никогда…
— Одним словом: ничего!
— Я никогда не занимался ничем подобным…
— Но жить ты хочешь, не так ли? Но и ради этого ты ничего не сделал, не так ли?
— Я филолог.
— Однако фальшивым освобождением от армии ты все же воспользовался?