От усталости и нервного напряжения Иван с трудом волочил ноги. Во рту у него пересохло. Ему казалось, что он умирает от жажды. Схватив рукой горсть грязного снега, он сунул его в рот.
— А знаешь, — обращаясь к Ивану, проговорил Бурян, когда они были уже в саду Трефорта, — за эту операцию ты можешь получить земельный участок. Пригласишь тогда в свое имение?
Еши, казалось, не расслышал вопроса и молча шагал по темному саду. Когда же они подошли к дому, Иван спросил:
— Когда же кончится осада города?
— Осада? — усмехнулся Бурян. — Теперь наверняка на два часа раньше! А это немало, дружище. За два часа ты напишешь сорок своих карточек!
Иван долго не мог уснуть и грыз зубами подушку. Все тело его покрылось липким холодным потом. К утру у него началась лихорадка: подскочила температура, все лицо горело. Утром он не встал, а еще больше укрылся одеялом, не желая никого видеть. Правда, никто в подвале не обращал на него ни малейшего внимания. Лишь спустя некоторое время к нему подошел Бурян и спросил:
— Что с тобой?
— Оставь меня в покое, — бросил ему Иван и, отвернувшись, накрылся одеялом с головой.
Однако Бурян не собирался уходить. Присев на край дивана, он взял руку Ивана и начал считать пульс.
Неожиданно Еши сбросил с себя одеяло и, наклонившись к Буряну, шепотом спросил:
— Скажи, тот танкист точно умер?
— Да, — ответил Бурян.
— Уйди отсюда. Слышишь? Немедленно уйди! И не прикасайся ко мне. Что вам нужно от меня?
Бурян еще ниже наклонился над ним и прошептал:
— Говори тише, за нами следят.
Еши тяжело дышал, лицо его горело огнем.
— Оставьте меня в покое, понятно? Я не имею к вам никакого отношения!
— Тогда почему же ты сейчас не пишешь свои записочки?
Еши устало закрыл глаза:
— Не паясничай. Ты хорошо знаешь, что если бы не эти события, то…
— Вот именно: если бы да кабы…
— Пошел к черту! — грубо оборвал его Иван.
На ужин фабрикант открыл две банки консервов и бутылку рому. У него было хорошее настроение. Высоко подняв бутылку над головой, он басом запел:
— Во сне я однажды откровенно беседовал с собственным сердцем!..
Бутылка рому пошла по кругу. Даже профессор отпил глоток, отчего его шея и усталое одутловатое лицо побагровели. Воздух в убежище был тяжелый, спертый. На шум в подвал спустился Чапо. Он встал, прислонившись к стене и скрестив руки на груди.
— Да здравствует господин Чапо! — выкрикнул фабрикант и протянул ему бутылку, однако тот бутылку не взял и, нахмурившись, уставился бесцветными глазами на толстяка.
— Солдаты на передовой мрут с голоду, — тихо произнес он, — а вы тут паштетом из гусиной печенки обжираетесь.
— Да здравствуют солдаты! Храбрые солдаты, защищающие нашу родину! — пьяным голосом заорал фабрикант и начал вынимать из чемодана полукилограммовые банки консервов. Унтер жадным взглядом осмотрел собравшихся, а фабрикант продолжал: — Прошу! Возьмите паштет для наших храбрых воинов! Господин Чапо, передайте им эти консервы и скажите, что шлет их с патриотическим приветом… дядюшка Сентгали! — Его рука, блуждавшая среди вещей, вдруг замерла на ремешке фотоаппарата. — Возьмите и передайте нашим солдатам и этот фотоаппарат!
— Ты с ума сошел! — зашептала ему на ухо жена. — Да ты совсем пьян! Ты же знаешь: этот человек — все равно что бездонный колодец! Ты все испортишь…
— Я вижу, у вас хорошее настроение? — сухо проговорил унтер и направился к выходу.
И тут неожиданно встал Пирош, который до этого не раскрыл рта. Преградив унтеру дорогу, он сказал:
— Господин Чапо, у нас один котел замерз и треснул.
— Ну и что?
— Если не спустить воду, лопнет и второй котел.
Чапо остановился и, смерив взглядом Пироша, начал сворачивать двумя пальцами цигарку.
— А какое вам дело до котлов?
— Испортится оборудование парового отопления во всем доме.
— А кто вы такой? — спросил его унтер.
— Котел не ваша собственность, — заметил Пирош. — Ваш долг — поддерживать порядок. Если вы не спустите воду из котла, тогда мы сами это сделаем.
— За котел отвечаю я, — заявил Чапо. — Хотел бы я знать, кто посмеет дотронуться до него! — Повернувшись, он вышел из убежища, громко хлопнув дверью.
Всю жизнь Геза Рукерц мечтал если уж умереть, то героической смертью наподобие Сенеки или Балинта Балашши. А погибнуть ему пришлось ради одной-единственной сигареты. Уже третью неделю продолжалась осада города, и тяжелые двери убежища опять не открывали двое суток подряд. Профессору казалось, что если он немедленно не закурит, то просто не выдержит и умрет: его легкие за долгие годы привыкли пропускать ежедневно дым сорока сигарет. Он как неприкаянный бродил по убежищу, ничего не ел и не пил. Ему хотелось одного — курить. Из всех обитателей убежища он, пожалуй, больше всех боялся бомбежек и все-таки, несмотря на это, решился выйти на улицу.