Там пили вермут. Потом Марих сел к фортепиано. Он исполнил какую-то сонату Моцарта, которой я не знал. Все-то умел этот Геза! Играл он великолепно, весь отдаваясь музыке и местами даже тихо подпевая. Затем он сыграл несколько песен Шуберта, а доктор Хомола чуть хрипловатым, но проникновенным голосом пел. Потом к ним подсел Миклош Сворени. Они вперемежку играли старые и новые пьесы, свободно импровизируя.
Карчи Филь вдруг начал снимать ботинки и носки. Я недоумевал, зачем ему это понадобилось, но остальные со смехом поощряли его, заранее зная, что он будет танцевать босиком, чтобы не упасть на скользком паркете. Очкарик Карчи был довольно некрасивым парнем. Работал он не то учителем музыки, не то аккомпаниатором. Сейчас он был в ударе и, высоко вскидывая руки и ноги, начал танцевать, изображая негра в джунглях. Выпучив глаза, он затрясся всем телом и запетлял вокруг Мариха, который сидел в зеленом кресле под торшером и курил. Постепенно Карчи все ближе и ближе подходил к Мариху и наконец, оборвав свой танец, упал перед ним, спрятав лицо у него в коленях.
Жажа бурно зааплодировала, а вслед за ней и все остальные. Лишь один Марих безучастно смотрел мимо Карчи, пуская густые клубы дыма. Этот номер он видел уже не раз. Сегодня Марих, не переставая, пил. Вот и сейчас перед ним стояла бутылка. Правда, он уже больше не пьянел, словно достиг какой-то предельной точки. Взяв бутылку, он подошел ко мне.
— Ну, как ты себя чувствуешь? — спросил он меня по-итальянски.
— Спасибо, — ответил я тоже по-итальянски.
Мы оба немного знали итальянский и иногда переговаривались на этом языке, которого в нашем обществе никто, кроме нас двоих, не понимал. Он налил мне в бокал вермута и спросил:
— Сердишься на меня?
— Нет.
Мы продолжали разговор по-итальянски. Он признался, что нервничает, так как недоволен своей работой: настоящего заказа нет, а то, что он делает, — сплошная чепуха… Артистов он вообще не переносит. Многие из них работают стандартно, поверхностно… Есть, правда, и настоящие актеры, но они, как правило, слишком надменны, плохо воспитаны, и потому от них тоже ничего не добьешься. Ему не хватает воодушевления, поэзии, и он чувствует себя ремесленником: выполняет лишь то, что ему заказывают… Марих говорил, что не имеет обыкновения жаловаться, да по-венгерски у него и язык не повернулся бы сказать мне обо всем этом, а вот на иностранном языке все звучит как-то иначе, мягче, будто вовсе и не он это говорит…
Казалось бы, он все время общается с людьми, но на самом деле чувствует себя очень одиноким: родственники живут в провинции, он с ними не поддерживает никакой связи, а настоящего друга нет…
— А Ечи? — спросил я.
— Он неплохой парень, но не особенно умен и далек от моих интересов…
— Понятно…
На этом наш разговор оборвался, так как подошла Жажа и увела меня на кухню, чтобы я помог ей поджарить хлеб. Пока я резал хлеб, она растопила жир и, не поворачиваясь ко мне, проговорила:
— Я не люблю, когда вы с Гезой. Ничего хорошего из этого не выйдет.
— Вы его боитесь?
— Я его обожаю! Он удивительный человек и мой лучший друг, но это не для вас…
— Вы так оберегаете меня, Жажа, будто я ваша собственность, — засмеялся я и, подавая ей хлеб, слегка поцеловал ее ухо.
Она посмотрела на меня, подняв брови:
— Что это, перераспределение ролей?
Когда же я снова попытался приблизиться к ней, она отстранилась и попросила не мешать ей, иначе все пригорит. Она переворачивала вилкой кусочки хлеба. Лицо ее раскраснелось от огня, и вдруг я заметил, что глаза ее наполнились слезами.
— Что случилось? — спросил я в замешательстве. — Я вас обидел?
— Что вы! — Она передернула плечами.
— Тогда что же с вами?
— Ничего! Иногда на меня находит…
Я стоял перед ней, не зная, что делать: такие вот женские штучки всегда буквально парализуют меня.
— Жажа, я право… Что с вами?
— Вот уже четвертые сутки я почти совсем не сплю! — Она, не стыдясь, громко заплакала.
Я бормотал о том, что ей следовало бы принимать снотворное, обратиться к врачу и еще что-то в этом роде. Жажа продолжала рыдать, уткнувшись мне в плечо. Я понимал, что говорю глупости: она уже несколько лет страдала бессонницей и, безусловно, давным-давно испробовала все средства. Потом она попросила у меня носовой платок и, немного успокоившись, предложила:
— Давайте съедим по кусочку поджаренного хлеба с чесноком.
Я разрезал две головки чеснока и натер ими еще горячие ломтики хлеба. Сильно запахло чесноком, и это было так приятно после выпитого! Мы съели по два кусочка хлеба. Мой платок был у Жажи, и она сама вытерла мне губы.