Я поднялась, отряхнула джинсы от сена, привела себя в порядок и огляделась вокруг. Помещение было похоже на большой сарай из крепко вбитых в землю столбов и грубо приколоченных к ним досок, толстые жерди образовывали двускатную крышу покрытую связками высушенного тростника местами уже значительно подопревшего. Половина сарая была занята сухим сеном, придавленным длинными палками. Наверняка это какая-то деревня, подумала я и вышла наружу, чтобы получше сориентироваться. Чуть поодаль стояла большая ветряная мельница, как на сказочной картинке, а вокруг тянулись холмы и редкие деревца, между которыми петляла серая грунтовая дорога, и по этой дороге в мою сторону уже бежали несколько человек, возглавляемые моим новым неприветливым знакомым. Крестьянин, то спотыкался и отставал, то забегал вперёд, отчаянно жестикулировал, и что-то отрывисто вскрикивал, видимо поторапливал своих друзей.
Вскоре толпа окружила меня со всех сторон. Пара крепких парней тут же грубо заломили мне руки за спину и связали жёсткой верёвкой, другие что-то выкрикивали, размахивали руками, указывали на меня пальцами и грозили кулаками. При этом все так галдели, что совершенно невозможно было ничего разобрать. Я тоже старалась перекричать всех, возмущалась, заявляла, что они не имеют права меня связывать, что я ничего плохого им не сделала. Но никакого результата моё возмущение не принесло и диалог не наладился. Откуда-то подогнали запряжённую чахлой лошадкой телегу, на которую меня кинули и повезли по пыльной дороге.
Такая «радушная» встреча порядком утомила меня, и я не нашла ни сил, ни желания любоваться окружающим пейзажем. Я лежала на боку на дне телеги, смотрела в щель между досками бортика и ощущала всем телом, как колёса подпрыгивают на рытвинах. В голове роились мысли, которые трудно было собрать в более-менее правдоподобное и разумное объяснение ситуации, всё совершенно непонятно. На меня накатывали то злость, то обида, то жалость к себе. Чтобы хоть как-то отвлечься от череды бессмысленных размышлений, я попробовала развязать верёвку. Но чем больше я старалась, тем сильнее хитрый узел затягивался, и верёвка впивалась в мои запястья. Очень жаль, что нет под рукой ножа или хотя бы острого осколка. Я поискала глазами, нет ли в телеге чего-нибудь подходящего, но кроме гнилой соломы да груды старых тряпок поблизости ничего не было. Я оставила попытки освободиться и решила терпеливо ждать, чем же всё это закончится.
* * *
Меня привезли в деревню и оставили на солнцепёке на небольшой площади перед высоким домом. Вокруг телеги сразу собралась толпа зевак: мужчины в грязных коричневых куртках-жилетках, женщины в белых платках, повязанных поверх «ушастых» чепчиков, в тёмно-коричневых длинных платьях в пол. Селянки стояли угрюмо, держали руки под серыми передниками, украдкой переглядывались друг с другом и сильнее хмурили брови. Мужчины вели себя посмелее. Время от времени кто-нибудь из них подходил к телеге и что-то у меня спрашивал на непонятном языке. А я не знала, стоит ли отвечать. В конце концов решила, что лучше вести себя тихо и просто наблюдать.
Крестьянин, который мне встретился первым, наверное был старостой в этой деревне, я скоро его опять приметила. Он держался теперь по-павлиньи важно, смотрел на всех свысока, и его скрипучий голос звучал громко, как у заведующего магазином. Селяне заискивающе заглядывали ему в рот и бегом выполняли приказы. По бокам от телеги он поставил двух дюжих молодцов с дубинками, которые отгоняли особо неосторожных зевак и зорко следили за мной.
Руки от верёвки затекли окончательно. Очень хотелось пить, но я не знала как попросить воды. К тому же мой голос почему-то приводил селян в жуткое волнение, и я решила терпеть до последнего. А между тем солнце поднималось всё выше, жара стала почти невыносимой, к горлу подступала тошнота, а на глаза всё чаще накатывала мутная пелена. Я уже набралась смелости и разлепила высохшие губы, чтобы попросить хоть глоток чего-нибудь, как почувствовала, что к моей руке кто-то тихонько прикоснулся. Я обернулась и увидела морщинистую старушку, которая смотрела на меня добрыми глазами. Она украдкой приложила палец к губам, призывая к молчанию, и протянула наполненную до краёв глиняную кружку. Напиток имел странный запах, и я невольно отстранилась, но старушка жестом успокоила меня. Она поднесла кружку к своим губам и немного отпила, показывая, что питьё не отравлено. На мгновение мне показалось, что в её глубоко посаженных глазах промелькнули и тут же погасли золотистые искорки. Она вновь подала мне напиток и помогла не облиться. На вкус это был ягодный отвар: терпкий, слегка кисловатый и прохладный. Я с жадностью проглотила сразу полкружки и почувствовала, как жажда отступает, а голова проясняется.