Но внезапно меня обхватывают сильные руки, прижимают к груди, а знакомый теплый запах кожи укутывает меня со всех сторон и почему-то успокаивает, как будто его присутствие на подсознательном уровне говорит о том, что мне нечего бояться. Только не с ним. С ним надежно.
— Оль, детка, ты чего? — хрипло говорит знакомый голос. — Перепугала меня. Тшшш, не кричи, тихо-тихо, все хорошо. Это я. А тебе просто приснился сон. Обычный плохой сон.
И я вдруг с невероятным облегчением понимаю, что это и правда был сон. А потом еще понимаю, что сейчас глубокая ночь и что я сижу на кровати в тонкой пижаме, вжавшись мокрым от слез лицом в полуголого Тимура. От этого и стыдно, и хорошо. Но хорошо больше, чем стыдно, поэтому я не отстраняюсь.
Он поглаживает меня по спине и что-то ласково говорит низким, хриплым от сна голосом.
— Успокоилась, детка? Я пойду?
— Нет, — бормочу я, а потом, всхлипывая, прошу: — Останься тут со мной. Хотя бы немного.
— Детка…
— Пожалуйста!
— Знала бы ты, о чем просишь, — вздыхает он тяжело, но ложится на кровать рядом со мной. Не касается, не обнимает, просто лежит рядом.
Когда вокруг глубокая ночь, а ты еще не до конца вынырнул из тумана сновидений, все вокруг кажется таким призрачно-реальным, как будто Тимур тут не на самом деле, а всего лишь снится мне.
Именно поэтому я говорю ему то, что никогда не сказала бы днем:
— Мне моя мама сегодня звонила.
— И что?
— Она сказала, что я могу не возвращаться, у меня нет больше дома.
— Детка, успокойся, — Тимур все же находит мою ладонь и сжимает ее. — Похуй на нее. Похуй на них всех. Ты же сейчас со мной.
— Это не навсегда, — тихо возражаю я, глядя в темный потолок. — И быстро кончится.
— Не навсегда, — соглашается Тимур через паузу. — И да, скорее всего это кончится довольно быстро. Максимум пара недель.
— Я не понимаю, что будет потом, — признаюсь я. — И мне страшно. Очень страшно, потому что я ничего не решаю в своей жизни. Все сейчас зависит не от меня.
— Все хорошо у тебя будет, детка. Обещаю, — Тимур осторожно гладит мои пальцы. — А пока ты живешь у меня, в моем доме, советую тебе расслабиться. Знаешь, иногда приятно ничего не решать.
— Наверное, — эхом отзываюсь я.
— Я о тебе позабочусь, даже потом, — шепчет Тимур. — Ты веришь мне?
— Да, верю.
Это странно, но я действительно доверяю Соболевскому. Он, может, и мудак, если посмотреть на его поступки со стороны, но зато в нем нет двойного дна, нет лицемерия, которого я уже достаточно нахлебалась в своей семье. Когда говорят одно, а делают совсем другое.
— Очень тебя хочу, — вдруг сквозь зубы говорит Тимур. — Не могу. Этот твой запах невозможный, у меня от него за секунду встает. Черт, ты бы знала, детка, как тяжело лежать и не трогать тебя.
— Ты трогаешь, — возражаю я тихо, ведь наши пальцы все еще сплетены.
— Нет, детка, — в его голосе звучат чувственные низкие нотки. — Я хочу другого. Рассказать?
Я издаю какой-то странный звук, который можно принять и за отказ, и за согласие, и Тимур истолковывает это так, как ему удобно.
— Хочу уткнуться лицом в твою охерительную грудь, — протяжно, низко говорит он. — Хочу вылизать нежную ложбинку, а потом заласкать твои соски, чтобы они стали твердыми, припухшими и чувствительными. Хочу, чтобы ты стонала от моего языка. А потом вот этими пальцами, — он погладил подушечками мою ладонь, и я вздрогнула, словно от удара молнии,— я подготовлю тебя для своего члена. Ты будешь извиваться от удовольствия, а потом я возьму тебя. Сильно, жестко, глубоко. Но тебе понравится. Тебе очень понравится, детка.
— Тимур, — прохрипела я, чувствуя, как все мое тело охватывает жаром, а между ног вдруг становится горячо и немного влажно. — Что ты такое…
— Правду, детка, — он тяжело дышит. — Только правду.
Он вдруг рывком наклоняется ко мне и целует грубо, до боли вжимаясь своими губами в мои. А потом, когда у меня в голове не остается ни одной мысли, Тимур со стоном отрывается от меня и за секунду оказывается у дверей спальни.
— Спи, — хрипит он. — Блядь, пожалуйста, детка, спи. Иначе я точно слечу с катушек.
Дверь хлопает, и я остаюсь одна. Глаза слипаются, но уснуть удается не сразу, потому что тело ощущается странно и неудобно: оно распалено от поцелуя и от всех этих пошлых словечек, оно встревожено и возбуждено так, как ни разу не было.