Когда я доедаю оказавшуюся довольно вкусной манную кашу, в палату залетает Алиса. Она бросается мне на шею, не обращая внимания на то, что в руках у меня тарелка, перемазывается в каше, смеется, потом плачет, я тоже начинаю плакать, и в итоге мы рыдаем вдвоем, пуская сопли на плечо друг другу.
— Т-ты чего? — шмыгая носом, наконец спрашиваю я.
— А ты ч-чего? — смотрит на меня покрасневшими глазами Алиса.
И мы смеемся, как две истерички.
— А где Тимур, не знаешь? — спрашиваю я, когда наш нервный смех стихает.
— Кажется, ему надо было в полицию, чтобы показания дать, — личико Алисы мгновенно становится серьезным. — Они же взяли тех, кто тебя похитил, и им теперь грозит срок.
— А мой брат? Он..?
— Он тоже там, — кивает она, а потом говорит, осторожно глядя на меня: — Ты знала, что…
— Да! — обрываю я ее. А потом тихо добавляю: — Прости, но можно мы не будем это обсуждать? Я не готова.
— Конечно!
Алиса тут же начинает меня забалтывать, рассказывая всякую ерунду про погоду, про универ, про манную кашу…
— Эй, — вдруг соображаю я. — А почему ты не на учебе? Сегодня же понедельник!
— Я прогуляла первую пару, чтобы к тебе зайти, — улыбается Алиса, а у меня теплеет в груди. — А вот на вторую идти придется, там контрольный тест.
— Так тебе уже ехать скоро надо! Или… тут рядом?
Я только сейчас понимаю, что даже не узнала, в какой я больнице.
— Нет, это далеко, — вздыхает Алиса. — Ты в четверке лежишь, она просто была ближе всех к тому гаражному поселку, где тебя мальчики нашли. Но меня Ник подвезет, все нормально.
Мы еще минут пятнадцать болтаем, а потом у Алисы звонит телефон, она с нежной улыбкой щебечет в трубку, что сейчас спустится, целует меня в щеку, обещает зайти вечером и убегает.
После ее ухода в палате как-то серо и тоскливо, как будто выключили солнце. Алиса и правда как солнышко. Рыжее и радостное.
Я решаю умыться, иду в ванную (кажется, у меня какая-то вип-палата, раз душ с туалетом не на этаже, а свои) и там впервые за все это время вижу себя в зеркале. Вижу и прихожу в ужас!
Волосы всклокоченные, грязные, справа на них запеклась кровь и, кажется, прощупывается шишка. Лицо бледно-зеленое, глаза опухшие, красные, на щеке глубокая запекшаяся царапина…
Господи, надеюсь, Тимур ушел до того, как рассвело, и не видел всей этой красоты.
Я быстро умываюсь, чищу зубы одноразовой щеткой, которая лежит в упаковке на краю раковины, а потом нахожу пакетик с шампунем. И тут же решаю помыть голову. Наверное, это было не самая удачная идея, потому что в душе у меня начинает кружиться голова и я едва не теряю сознание, но кое-как домываюсь, выползаю по стеночке в палату, и, по закону подлости, именно в этот момент заходит врач.
— С чем вы говорите, пациентка Васильева к нам поступила вчера? — интересуется он у медсестры, которая с угрюмым лицом стоит за его плечом. — С подозрением на сотрясение мозга?
— С подозрением на его отсутствие, судя по всему, — мрачно отвечает она. — Васильева, тебе кто вставать вообще разрешал?
— Я в туалет пошла, — пытаюсь я оправдаться.
— А там голову случайно помыла. В унитазе. Так оно обычно и бывает, — охотно соглашается она, а потом рявкает: — А ну дуй обратно в кровать!
Врач меня быстро осматривает, проверяет зрачки, щупает голову, смотрит на распечатку анализов, назначает рентген и МРТ, а потом бодро говорит:
— Сотрясение средней степени тяжести, я бы сказал. Надо будет снимки глянуть еще. Пару дней пусть у нас полежит, понаблюдаем, а потом можно на выписку.
Они уходят, а я все жду, когда вернется Тимур. И ведь даже позвонить ему не могу, мой телефон заблокирован и превратился в бесполезный кирпичик.
— Васильева, посетители, — кричит медсестра, заглядывая ко мне без стука.
И даже дверь после себя не закрывает, так что я слышу ее бурчание, которое стихает по мере того, как она уходит дальше по коридору.
— Ходят и ходят! — бухтит она недовольно. — Что, думают, раз платная палата, то все им можно…
Я сажусь ровнее на кровати, поправляю волосы и с нетерпением смотрю на дверь. Это же Тимур! Конечно, он! Кто еще может быть?
И поэтому когда в палату заходит моя мама, а вслед за ней папа, я теряюсь настолько сильно, что даже сказать ничего не могу.
Они тоже выглядят непривычно растерянными, испуганными и топчутся у порога, молча глядя на меня.
— А что с телефоном у тебя? — наконец выдает мама. — Звоню, звоню…