— Тима, — она взглянула на мальчика, — принеси стакан воды гостю.
Тот самый Тима посмотрел на меня категорически враждебно:
— Маму тронешь, получишь, — пригрозил маленьким кулаком и исчез из комнаты.
Саша отошла от меня, грозно руки на груди сложила, смотрела дикой валькирией. Я попытался ответить уверенным взглядом, но мне на глаза шмякнулась влажная салфетка. Я коснулся лица и посмотрел на руку. У меня тесто на роже замесили?!
— Что тебе нужно, Сафаров? — поинтересовалась враждебно.
— Чтобы ты ответила на вопрос: кто этот мальчик?
Я ястребом наблюдал за ней, нервы ее на прочность проверял: дрогнет, смутится, выдаст ли тайну, и есть ли она вообще, тайна эта?
— Мой сын, — гордо и с такой всепоглощающей нежностью, а я, наоборот, с обманчивой мягкостью:
— Сколько ему?
Если Олененок скрыла беременность, обманула меня — порву! Потом соберу и снова порву! И только потом обниму и никогда не отпущу! Мы любили друг друга когда-то, но если Аллах скрепил наше чувство кровью, значит, эта женщина принадлежит мне, а я ей. Это данность. Истина. Пара на уровне, что выше грехов. Я не был счастлив. Саша тоже не выглядела довольной жизнью. Судьба, не правда ли?
— Шесть.
Я поднялся и пошел на нее, буквально задевая головой висячую люстру. Дыхание сбилось, а в душе то вой, то стон. Почему же она молчала! Как могла скрыть такое?!
— Он же мой, да? — сжал хрупкие плечи, в глаза бездонные заглянул, на губы розовые жадно накинуться хотел. Семь лет. Семь! А мне по-прежнему голову сносит: я надышаться свежестью луговой травы и ромашек не мог. Той самой, что от нее, Олененка, волнами чарующей нежности исходила. — Мой?
— Нет, — холодно, бесстрастно, с улыбкой женщины, которой Саша никогда не была. Бездушной и жестокой.
— Ты обманываешь меня, Олененок, — я ей не верил.
— Отчего же? — пожала плечами, сбрасывая мои ладони, отстраняясь равнодушно. — Не один ты играл в свою игру. Я тебя не любила, Сафаров, — вздернула подбородок. — Замуж хотела, прописку московскую хотела, денег хотела. Не вышло, — развела руками и усмехнулась.
— Ты лжешь, женщина! — во мне поднялась южная кровь отца, которую старался держать в узде. — Врешь, Саша? — клацнул за руку и к себе подтащил, не задумываясь, что делаю больно.
— Помнишь, в Ярославль летала? Да, там и встретила первую любовь! Потом живот свой пристроить к тебе пыталась!
— Не верю! — не могла она быть такой тварью! Это же Олененок!
— Да, Адам! Да! Вот такая я тварь! — словно мысли мои прочитала. Или я вслух рассуждал.
Сложно поверить, что я, получалось, совсем не знал ее. Ведь если это ложь, то она бессмысленна! Зачем Саше врать? Наоборот, могла бы алименты потребовать, квартиру нормальную, сына признать, а она… Значит, понимала, что тест сделал бы (мальчик совсем не похож на меня), и дельце не выгорело бы. А гнев мой был бы разрушителен. Он и сейчас меня изнутри выжигал. Я же любил ее! Верил. И надеялся. Сегодня целый день надеялся…
— Ах ты су… Черт! — воскликнул, когда меня окатили холодной водой. Обернулся и встретился с пронзительным и упертым взглядом, очень воинственным и серьезным для детского лица.
— Маму не трогай… — мальчик держал в руке швабру. Этот шестилетний ребенок готов драться за эту… неверную особу. Получалось, мать из нее неплохая вышла, в отличие от возлюбленной, неверной и подлой.
— Я не трогаю, — отпустил Сашу и отошел, проводя руками по лицу. Потом, все потом. Спина мокрая прямо до пятой точки, ну точно обоссался!
— Уходи, Адам, — ее голос был странно обессиленным. Неужели тоже ждала нашего разговора? Выплеснуть обиду хотела? Жестокий способ выбрала и действенный. Я подло тогда поступил, но я любил ее.
— Я по делу пришел, — собрался и деловито ответил. — Мне нужна няня для дочери.
— Нет! — воскликнула Саша слишком поспешно. — Подыщите с супругой кого-нибудь другого.
— Мадина умерла, — сухо отозвался, беря эмоции под контроль, прощаясь с образом нежного Олененка, который сам себе нарисовал. Никогда она не была той, кем я ее считал, но… Мне нужна помощь с Сабиной, а у Александры Лисицыной были все подходящие компетенции.
— Прости, — отвела взгляд. — Соболезную.
— Мам, — Тима так и стоял со шваброй, но, видимо, устал и опустил руку, — мне его выгонять или как?