Адам лгал, когда говорил, что любит. Лгал, что обязан жениться. Лгал, что через год вернется ко мне. Он жил с этой женщиной полноценной семейной жизнью: рожал детей и двигался дальше, абсолютно позабыв обо мне. Да, я не хотела его видеть и слышать, а он несильно старался добиться нашей встречи. За семь лет сегодня первая. Нас свел случай. А не свел бы — и не встретились бы никогда. Но в любом случае Сафаров не узнает, что у него сын растет, что первый класс не за горами, что мы выжили и справились, и все это без него. Мне это не нужно. Зачем? Ради финансовой помощи? Нет, не хочу быть зависимой от мужского настроения и расположения: сегодня ты достойна помощи, а завтра нет. Или вообще окажешься плохой матерью, которая не заслужила воспитывать отпрыска Сафаровых. Это мой ребенок и мое тело, а Адам вообще женился на другой, но я не желала проверять его реакцию на сокрытие беременности…
— Я не знаю, Тима, — измученно пожала плечами. — Я не работала с детьми, а с такими…
— Мне жаль эту девочку. У нее мамы нет, не говорит, никуда не ходит.
— Откуда в тебе это взрослость? — убрала со лба светлую челку. Шесть с небольшим, а такое глубокое понимание чужой боли. Поразительная эмпатия.
— У меня же папы нет. Нужно быть мужчиной, — просто и одновременно очень гордо ответил, не донеся до рта вилку. На стол шмякнулся кусочек мяса с морковью в густой подливе. Я тихо рассмеялась. Нет, он все-таки еще ребенок!
— Прости меня, Тимоша, — произнесла с грустью, — я очень хотела бы иначе, но не вышло.
— Зато у меня есть ты, — встал, оторвал от рулона салфетку и, смочив водой, вытер стол.
— А у меня ты, — удивлялась его хозяйственности.
Ему не нужно напоминать или заставлять: мой сын примерно с четырех лет мыл посуду, в пять жарил яичницу, а сейчас мог сварить макароны с сосисками и настругать простой салат. Я уж молчу, что именно шестилетний сын прибивал мне полки и сверлил там, где надо просверлить: у него точность и глазомер, а у меня только мини-дрель и чопики в руках.
Олег тоже мог, но у него в других домах ремонты, а у нас он отдыхал. Но именно он научил азам мужской рукастости Тимошу. За это я была благодарна. Наверное, именно поэтому ответила на звонок его матери.
— Доброй ночи, Лариса Ивановна.
— Да какой же добрый, Саша?! Ты зачем Олежика обидела, из дома выгнала? Хахаля нового завела и все? Мой сынок уже не нужен?
Я только закатила глаза. Мать Олега не была плохой или злой женщиной: она не особо лезла ко мне, неплохо относилась к Тимофею, даже подарки на праздники передавала, но возраст все равно брал свое. Отсюда и всяческие теории заговора, а с учетом ее увлечения эзотерикой и любви к определенному каналу по ТВ… Главное, чтобы понос или перхоть на меня не наслала!
— Лариса Ивановна, ваш сын ушел пару дней назад с чемоданом. Ему не подошли я, мой сын и мой дом. Олег снова ваш, поздравляю!
— Как это два дня назад? — ахнула женщина. — А где же Олежик ночевал?!
— Это вы у Олежика спросите и передайте ему, что мы с Тимошей уезжаем, а квартиру будем сдавать тому самому хахалю. Не советую Олегу приходить. До свидания, Лариса Ивановна, будьте здоровы.
Наверное, раньше я поступила бы иначе: долго расшаркивалась и извинялась, пыталась объяснить, почему так вышло, и обелить все стороны конфликта. Но Сафаров научил меня, что рвать так рвать, резать наживую, ампутировать, не испытывая жалости, эмпатии, любви.
Хороший урок, поучительный и нужный. Меня никто не жалел очень давно.
Утром, часиков в семь мне пришло сообщение с незнакомого номера:
Ты решила?
Ни подписи, ни уточнения, поразительная самоуверенность!
Я: Подумала
Незнакомый номер: Каков твой положительный ответ?
Я: Нет
Больше он мне не писал. Уже на смене в больнице я готовилась к рабочему дню в дневном стационаре: сегодня у меня полный день, десять пациентов на лечение. Надеюсь, до пяти успею, а дальше, если что, девчонки подстрахуют. Вроде бы по времени все рассчитала, но у меня бывало и так: придет бабушка, распереживается, и давление в космос улетает. Выше ста сорока пяти, и капать химиопрепараты не имеем права. Кто-то отправлял обратно к онкологу и переносил капельницу, я — таблетку в рот и ждать с чаем, не волноваться. Бывало, что до ночи сидели. Это не по протоколу, но слишком важно для этой самой бабушки: все онкопациенты боялись делать перерыв в схеме лечения.