Я встретил Сашу. Олененка. Прекрасную молодую девушку с густой гривой пшеничных волос и огромными голубыми глазами. Как красивая длинноногая кобылка, что паслись в Кавказских горах. Я давно уже москвич, но не забывал, где моя малая родина.
Меня как обухом по голове: нужда, страсть, влюбленность. Как меня ломало. Как сложно было отпустить малышку. До нее у меня было много партнерш, а она стала по-настоящему моей: не прихотью, не телом, а женщиной, которая необходима. Хотелось любить сильно, сжимать в объятиях ночью, целовать руки днем, делать счастливой, заботиться и видеть мягкую улыбку на нежном лице. Я сдерживал эти порывы, потому что знал — жениться на ней не смогу. Но… Надеялся, что станет моей отдушиной, сердцем и женой, не официальной, но по любви. Готов был даже пойти на фактическую измену законной супруге: это не предательство любви, но все равно обман доверия и счастье на чужом горе. Я не поддерживал низости, но собирался стать подлецом. Мерзавцем для обеих по факту, но счастливым. Да, эгоизм, но я и не планировал подушку в раю получить.
Но Саша ушла. Маленький Олененок оказался слишком гордым и сильным. Смелее и благороднее, чем я.
Я давно не вспоминал ее. Так много воды утекло, столько случилось: взлеты и падения, рождения и потери, мы все изменились. Надеюсь, Саша счастлива и не держит на меня зла. Да что там, вряд ли вспоминает. Я причинил ей огромную боль, но прошлое давно в прошлом для нас всех. Мне тоже было тяжело, но я мужчина, и должен держать слово. Я не преследовал, не загонял, не охотится на своего длинноногого Олененка. Потому что тогда был бы не охотником, а горным козлом. Женщину легко сломать, особенно любящую, а я не хотел, чтобы моя Саша стала душевным инвалидом.
Пусть она будет счастлива, а я… Мы ведь с Мадиной неплохо жили в Нью-Йорке. Я знал, что не смогу полюбить ее, но мужем был во всех смыслах: не сразу, но… хм… получилось.
Если бы Саша не ушла, то, возможно, мой брак остался больше на словах, чтобы через год вернуться к ней без налета физической измены. Но Олененок убежала, а я остался в Штатах намного дольше.
Через год Мадина забеременела. Был ли я рад? С одной стороны, хотел ребенка, жена тоже радовалась искренне. Но выносить и родить с аутоиммунным заболеванием — огромный риск, почти всегда неоправданный. Мадина умоляла меня, на коленях стояла, и я сдался. Она знала, что ее время не бесконечно, и хотела хотя бы попытаться оставить след.
Мы смогли: контроль врачей, практически всю беременность жена лежала на сохранении — Сабина родилась. Это было сложно, но для обеих наших семей — огромная радость. Только болезнь начала прогрессировать: Мадина продержалась еще три года, потом боли стали невыносимыми, ничего не помогало. Жена хотела умереть рядом с нами, а не в хосписе.
Меня не было дома, медсестра отвлеклась, а няня не уследила. Мадина утонула в бассейне — это официальная версия. Но я знал, что это не роковая случайность, а самое трагичное, что это видела наша дочь. Увы, иногда боль сводила с ума.
Сабина бежала, плакала и звала маму. Она упала и сломала ногу. Но я не думал, что она замолчит. Ведь ребенок! Они должны забывать! Но дочь упорно не произносила ни слова, а у меня просто опускались руки. Не знаю, что делать и к кому обращаться. Никто не смог помочь, осталось надеяться, что с возрастом речевой блок уйдет. И продолжать работать с психологами.
— Роза Эммануиловна, — вошел в детскую. Она качала Сабину, сидя на кровати, та вроде успокоилась, но хныкала. — Спасибо, — шепнул и осторожно забрал дочь. — Идите, ложитесь.
Сабина открыла темные глазки и прижалась ко мне, зарываясь в одеяло так, что тугие кудри скрыли личико. Моя маленькая дочурка. Моя принцесса. Как же я рад, что она у меня осталась, и как больно, что она страдала.
— Сон приснился? — я старался постоянно с ней разговаривать, занимался по мере возможности, нанимал людей — врачей, психологов, нянь, но все шло по одному месту.
Сабина если не принимала человека, то начинала плакать. унять практически нереально.
Дочь кивнула и потянулась к альбому. Она хорошо рисовала, так мы общались.
— Не нужно, солнышко. Поздно уже, завтра расскажешь, — погладил кудряшки. — Ножка не болит?