— Прости. Можно хотя бы подвезти тебя?
— Не нужно. Я прогуляюсь, потом такси возьму.
Богдан кивнул и шагнул ко мне. Коснулся руки и сжал пальцы.
— Саша, мне очень понравилось с тобой общаться, — коснулся щеки и легко губами погладил мои губы. Нежно, но без всяких вспышек. Вряд ли состоится второе свидание…
— Я позвоню, — произнесла дежурную фразу и отправилась вверх по набережной.
Я давно так не гуляла: одна, с шоколадным трдельником в руках, не бежала и не торопилась, просто смотрела на людей, любовалась молодежью, резкой, свободной, шумной. Пары с детьми тоже были, и даже бабушки под ручку с дедушками чинно проплывали мимо. Было легко и интересно.
Вернулась в гнездо Сафарова часов в десять, как раз стемнело окончательно. Уличный свет мягко стелился по дорожкам, плясал на ярких бутонах ночных цветов, играл бликами на смурном лице мужчины…
Адам сидел на террасе: сам в кресле, ноги закинуты на стол, рядом кальян. Мне никак не пройти мимо Сафарова, поэтому я шагнула на ступеньку.
Он выпустил очередную густую струю, и в воздухе разлилась ягодная удушливая сладость. Я терпеть не могла все эти курительные смеси, да и сам господин Сафаров врач и должен знать, как это убийственно для сосудов.
— Нагулялась? — затянулся и убрал трубку. Расслабленный, движения плавные, взгляд замедленный, зрачок слегка расширен.
— Ты пил? — надоело мне прыгать между «вы» и «ты», да и после наших поцелуев это звучало как насмешка, причем именно надо мной.
— Сбалансировал, — и ловко цапнул меня за руку, усаживая на колени. — Сначала расширил сосуды, потом сузил, — и уткнулся носом мне в шею. — Ты так вкусно пахнешь, Саша… Олененок… — и глаза темные на меня поднял. Я хотела привычно взбрыкнуть, но… столько в них было одиночества.
— Тебе пора в люлю, — максимально ровно произнесла. Адам не должен слышать мое рваное дыхание и видеть, как внутри все дрожит от его близости. Глупая, глупая Саша. Чувствами я уже на граблях, вот-вот ударит по лбу. Но в этот раз ставки выше, чем мое бедное сердце: я больше не одна и не могла допустить, чтобы душа моего сына тоже пострадала, если снова придет разочарование.
— Проводишь? — шепнул, поглаживая мою спину, завораживая взглядом, согревая теплом дыхания.
— Нет, — я же кремень.
— Поцелуешь перед сном?
— Нет, — я все еще кремень. Кремень, который часто сидит на руках у своего триггерного соблазна.
— Тогда я тебя поцелую, — потянулся ко мне, но не к губам, а к шее: обхватил зубами нервную жилку и втянул в себя. Язык скользил по коже, ласкал мочку ушка, медленно и мучительно двигаясь к губам. Неспешно, эротично, с обещанием блаженства. Если бы этот миг можно было бы остановить, то я продлила бы этот поцелуй на целую вечность, но мне нужно понять, куда мы идем, кроме очевидного… Жить одним днем больше не для меня.
— Чего ты хочешь, Адам? — обхватила его лицо. Пусть смотрит и видит мои глаза, прежде чем ответить.
— Тебя.
— Сегодня?
— И сегодня, и завтра, через месяц, год… — гладил мое бедро через тонкую ткань комбинезона. Он взял мою руку и приложил к горячей груди, где билось его сердце. Рубашка расстегнута достаточно, чтобы я ощутила все, что могло подарить почти невинное касание. Только меня обжигало даже от мысли, что мы снова можем оказаться в обнаженных объятиях.
— В качестве кого? — тихо спросила. Я больше не в том положении, чтобы идти в будущее без ясной перспективы. Я должна знать, что не разменная монета до следующей удачной партии.
— Женщины, которая мне нужна… — обхватил меня нетерпеливо и потерся, вжал в себя, выдохнул болезненно-сладко. Это приятно: Саша-Олененок удовлетворилась бы этим ответом. Но мне его бесконечно мало.
— Это не то, — грустно улыбнулась и убрала его руки. — Пойду спать, — поднялась с колен.
— В смысле? — Сафаров настолько ошарашен и возбужден, что не понял, как дал мне подняться. Он мотнул головой и взглянул чуть более осознанно: — Что ты хочешь услышать? Скажи прямо.
— Да ничего, собственно, — шагнула к парадной двери. Надеюсь, все уже точно спят.
— Саша, — Адам накрыл мою руку, когда потянула за ручку дверь, — я люблю тебя. Ты же знаешь. Не можешь не знать!
Ах, какая новость! Я, значит, должна чувствовать и верить, даже когда поступки говорят об обратном!
— Наверное, ты бросил меня и женился на другой из-за большой и чистой любви ко мне?! — дернула дверь и вошла в тускло освещенный коридор. Тихо, только зарождающаяся злость и досада звенели оглушительно. Прошлое, не высказанное, болючее, оно, как старый шрам или неправильно сросшаяся кость, ныло и уродовало, когда особенно грустно.