Агентство встретило меня привычным хаосом: визажисты с пачками кистей, ассистенты с коробками, где лежали туфли, обувщики, обсуждающие, кому какой каблук подойдёт, и лёгкий запах лака для волос, который смешивался с ароматом кофе. На ресепшне — та самая панель, где мигают имена моделей. Всё звучало как подготовка к маленьком, но важном событию.
— Ева! — приветливо крикнул Митя, когда он заметил меня. — Ты как после показа? Королева или разбитая принцесса?
— В меру королева, — ответила я, приподнимая подбородок, — и в меру разбитая. Но дух боевой.
— Это хорошо. У нас сьёмка в полдень, — махнул он рукой, — Леон будет через десять минут, он специально просил поговорить с тобой. И да, не переживай: всё под контролем. Алла уже в гримёрке шепчется с визажисткой — выглядит счастливой, как кот, которого кормят.
Как только я услышала «Леон», сердце слегка подскочило, уже не от Марата — теперь ещё и от мысли о Леоне, но я тут же улыбнулась и постаралась выглядеть невозмутимо. Леон — взрослый, успешный, обладающий тем утончённым обаянием, которое не кричит о себе, а вкрадчиво шепчет. Интересно, что скажет он сегодня?
Не успела я пройти в свою гримёрку, как дверь распахнулась, и вбежала Алла — та самая, с чёрными глазами и короной уверенности.
— Ты серьёзно? — тихо, но звучно бросила она, когда наши взгляды встретились. — Ты считаешь, что можешь просто… так? После всего?
Я инстинктивно выпрямилась. Её тон был как холодная вода: освежающий, но неприятный.
— Что «после всего»? — переспросила я, с намеренной невозмутимостью. — После показа? После работы? После того, как мне пришлось отдать своё платье на переработку? Я не понимаю.
Её губы сжались. — Не делай вид, что не понимаешь. Ты знаешь, кто здесь была «звезда». Мы репетировали. Мы — команда. А ты… ты как будто перетекаешь в нужные места и всё.
Комната загудела от шёпота — несколько девушек подглядывали за нашей мини-драмой в щёлку двери. Мне хотелось засмеяться и сказать: «О, Алла, у меня даже есть расписание: утро — кофе, день — репетиции, вечер — спасать платья». Но голос внутри шепнул «твердо, но мило», и я ответила спокойно:
— Алла, я ценю вашу работу. Я здесь, чтобы делать своё. Если ты считаешь, что кто-то «перетекает» — так, может, просто мы все делаем своё лучше. Но если у тебя есть конкретные претензии — скажи их открыто. Я взрослый человек.
Её взгляд стал острым, но кто-то в коридоре окрикнул «Леон!» — и в дверь вошёл он. Свет, как будто послушный ассистент, тут же повернулся к нему. Леон выглядел именно так, как я себе его и запомнила: изысканно, легко, с той спокойной уверенностью, которая как хорошая нота — запоминается и остаётся.
— Простите, что вхожу не в идеальное время, — сказал он, обходя комнату взглядом, который одновременно оценивал и ласкал. — Я искал Еву.
Я почувствовала, как внутри что-то тёплое отозвалось — это был лёгкий смущённый щем. Леон подошёл, протянул руку, и его голос был тёплым:
— Здравствуйте. Леон. Я видел ваш показ вчера. Вы… очень естественны на сцене. Это редкость.
— Спасибо, — выдохнула я, стараясь не упустить дыхание. — Это много значит от человека вашей профессии.
Алла, услышав похвалу со стороны взрослого маэстро, заметно побледнела. В её глазах читалось «как ты смеешь», и она даже сделала шаг, чтобы ввернуть своё замечание, но Леон опередил её:
— Алла, вы тоже великолепны, — кивнул он в её сторону, — но сегодня я бы хотел поговорить с Евой о нескольких идеях. Можно?
Алла, разозлилась не скрыто. — Конечно, — с натянутой улыбкой произнесла она, — говорите. Только помните: я — первая модель.
— Первая — не значит единственная, — спокойно ответил Леон. — Искусство любит новизну.
Её лицо — длинная, тонкая маска раздражения. Я почти слышала, как у неё в голове что-то ломалось: «Мой план подстроить всё так, чтоб её убрать» — и ладони её сжались.
Митя, который всё это время находился чуть в стороне, не выдержал и подкатил, блеснув чарующей улыбкой:
— Леон, ты как всегда драматичен. Ева, ты оставляешь всех без воздуха. Может, после сьёмки кофе?
Я рассмеялась — Митя пытался быть милым, но в его тоне сквозило лёгкое соревнование. «Хорошо», — подумала я, — «он мил, но сейчас внимание Леона другого порядка».
Разговор зашёл в тёплую волну: Леон предлагал идеи для следующей рекламной кампании, описывал образ женщины-музы, которой, по его мнению, не хватало в современном мире. Он говорил о светлых красках, о движении ткани как языка, о том, как глаза могут стать островом, который притягивает. Его слова звучали как музыка, и я ловила себя на том, что слушаю их, не перебивая.