Я поставил стакан на стол. Високость вечера не снимала маски: я был человеком, который привык решать задачи. Но эта задача была не о деньгах. Она — о тех, кто сделал больно моей семье. И когда дело выходит за рамки баланса на счету, появляется другой счёт — счёт, который списывается в памяти.
— Я не буду говорить о планах в слух, — сказал я. — Это детская наивность — рассказывать другим о том, что хочешь ломать. Но мысль проста: у каждого действия есть следствие. И я знаю, где у врага слабое место.
Тёма усмехнулся, но в глазах его мелькнуло уважение. Он подвинул рюмку ближе и тихо произнёс:
— Интересно наблюдать за тобой в такие моменты. Ты как хищник, который научился ждать. Но скажи честно — ты не думаешь, что иногда в этих планах можно и потерять себя?
Я посмотрел на него. Он говорил не столько для меня, сколько для порядка, чтобы напомнить: у мести есть цена, и часто платит не только тот, кто заказал. Но я был готов платить.
— Может быть, — произнёс я. — Но цена у меня одна: восстановление справедливости. Всё остальное… я решу по ходу.
Он кивнул, как будто принял это за ответ, и вдруг поменял тему, вернувшись к своему привычному блеску.
— Ладно, хватит философских исповедей, — сказал он, — расскажи лучше, как она выглядела издалека? Какова была походка? Ты вообще смотришь не как инвестор, а как романтик. Серьёзно, брат, ты или влюбился, или просто хочешь новый проект.
Я улыбнулся, представляя её издалека: белоснежные волосы, зелёные глаза, походка, которая сочетала в себе одновременно лёгкость и уверенность. В голове восплыли детали — её руки, как она поправляла волосы, то, как она смеялась над чьей-то шуткой. Но внутри была и другая картинка: отец с важным выражением лица, человек, умеющий ломать, как кто-то когда-то ломал мою семью.
— Она — профессионал своего образа, — сказал я. — И она не знает, что за ней наблюдают больше, чем просто бизнес-глаз. Я видел это.
Тёма выпил ещё глоток и положил руку мне на плечо. — Знаешь что, Мар? — сказал он. — Если ты решился, я за тобой. Но будь осторожен: если это не просто женщина, а целая жизнь, которая у тебя в руках, то, может быть, стоит иногда помнить о том, что у людей есть душа.
Я посмотрел, как в углу садового света мерцнула тень, и подумал о душе — о той самой, которую я когда-то отдал, когда моё детство забрали у меня. Мысли метались, но одна окончательная мысль была ясна как порыв ветра: встреча должна состояться. Не из любопытства. Не из прихоти. Из плана.
— Завтра я с ней поговорю, — сказал я тихо и, кажется, даже удивился своей же решительности.
Тёма расплылся в улыбке и, по привычке, достал ещё одну бутылку, словно говоря: «За планы». Мы чокнулись, и в рюмках отражался сад — слегка искажённый, но всё ещё живой.
Я сделал последний затяг сигаретой и, глядя в окно, пытался представить, как будет выглядеть первое слово, которое я скажу ей завтра. Оно должно было быть простым. Оно должно было звучать как приглашение. И, может быть, как ловушка.
— Ты уверен? — спросил Тёма в голосе, где слышалась не только шутка, но и искренняя озабоченность.
— Да, — ответил я, и в слове моём звучала уверенность человека, который давно научился делать выборы. — Я уверен.
А в голове, где планы сортировались в аккуратные стопки, мелькнула ещё одна мысль — слабая, почти шёпот: «Если она окажется не тем, кого я думаю… это будет для меня проверкой». И я, может быть впервые, не только считал, но и боялся того, что моя собственная мишень может измениться.
14
Ева
Я вошла в студию и сразу почувствовала, как воздух здесь отличается от обычного — он был пропитан лаком для волос, следами парфюма и лёгким запахом краски. Огромные софтбоксы напоминали молочные облака, а у ног лежали коробки с обувью и тканями, развешенными как драгоценные ковры. Это было моё царство на сегодня — и одновременно поле боя, потому что мир моды любит драму больше, чем сама драма.
— Ева! — крикнул Митя из угла, махнув мне руками, — сегодня будем звёздой! Только не споткнись о кабели, ладно? — он подмигнул и поднёс к губам воображаемую кларнетную мелодию.
Я рассмеялась и пошла к своему гардеробу. Платье было как обещание: шёлк мягкого пепельно-розового оттенка, который при любом свете начинал играть. Леон уже обсуждал с фотографом свет и позы, его голос был ровный, уверенный — как дирижёрский мах. Он заметил меня, кивнул и улыбнулся так, что я почувствовала, будто вокруг стала чуть тише.