— Понятно, — усмехнулся он. — Звучит как угроза. — На мгновение в голосе его мелькнула серьёзность. — Слушай, брат, только не влюбляйся. Это всё равно что начинать есть острый перец ради науки.
Я улыбнулся, хотя Тёма этого не видел. Его умение шутить в неудобных ситуациях — это была одна из тех вещей, что удерживали меня от слишком прямого решения.
— Я знаю цену, — сказал я. — Любовь — плохой советник. Но иногда она возникает и мешает карме. Мысли на ночь.
— Значит всё как обычно, — Тёма вздохнул с облегчением. — Короче, если что — я рядом. И да, если решишь действовать, позови. Я люблю, когда ты делаешь спектакли.
Мы повесили трубку, и в комнате снова остался только шум города. Включил слабую лампу, подошёл к столу, открыл папку с архивами. Там были не только фото. Там были имена, даты, суммы. Холодная бухгалтерия человеческой беды. Я бегло пролистал документы, собирая мозаику: контракты, подписанные под силой, выводы средств, слова, которые в сумме образовали преступление — не уголовный, но моральный.
План был прост: приблизиться, встрять в доверие, получить опору у ключевого лица и ударить по источнику. И да, это выглядело цинично. Но у людей, потерявших многое, есть свой язык — язык компенсации. Моя компенсация была точна и безжалостна.
Взгляд вернулся к её фотографии. Я позволил себе ещё одну минуту — не для расчёта, а чтобы почувствовать. Она улыбалась на одном снимке так, будто та улыбка могла растопить лёд, который застыл у меня в груди давным-давно. Это была слабость. И это раздражало меня до странной, почти детской злости.
— Слишком красиво, — пробормотал я про себя. — Слишком опасно.
Опасность — понятие многоликое. Опасность ради идеи и опасность ради чувств — две разные вещи. Она могила одного плана и начало другого. Я понимал: если позволю себе привязаться — всё рухнет. Но если буду действовать как всегда — холодно, расчётливо — то есть шанс вернуть утраченное. Какой путь правильнее? Вопрос стал не столько моральным, сколько практическим.
Я встал, подошёл к окну. Ночь была густой, и город казался спокойным, но за этой спокойностью скрывались миллионы движений. Я вдохнул глубоко, и в этом вдохе был вкус табачного дыма и амбиций. В голове — линия, как шахматный ряд, и в этой линии — ход, который я скоро должен был сделать.
Потом на экране всплыло новое уведомление: сообщение от моего контактного лица в агентстве. Короткое: «Её портфолио обновлено. Есть новые кадры. Передам утром». Точность. Слаженность. Я улыбнулся — эта игра шла по плану.
— Завтра, — сказал я вслух, и слово прозвучало как приговор и как обещание.
Я сжал стакан чуть сильнее и почувствовал, как в ладони тянет тепло. В этот момент осознание пришло почти физически: если всё пойдёт по плану, у меня будет шанс. Шанс не только наказать, но и восстановить справедливость, ту, которую мне когда-то отобрали. Но где-то в углу сознания тихо, почти незаметно, вспыхнуло предупреждение — не будь слеп. Она не пешка. И если я позволю ей быть чем-то большим, то игра изменит правила.
Я затянулся сигаретой, выпустил дым в пустоту, и в этой дымке слова слились: «Эта девчонка слишком опасна — даже для меня». Так думал я тогда — и это было честное признание.
17
Ева
Студия встретила меня утренним светом, словно большое мягкое одеяло, которое аккуратно обхватило каждый предмет: софтбоксы, стойки, зеркала. Сегодня — съёмка для журнала, и в воздухе пахло кофе и лаком для волос; эта смесь ассоциировалась у меня теперь с возможностью. У меня — шанс показать не просто лицо, а историю.
— Ева, — окликнул меня фотограф уже у входа, — приготовься, сегодня будем играть с тенью. Хочу увидеть не только кожу, но и мысли.
Я улыбнулась: «играть с тенью» звучало красиво и чуть пугающе. Но я люблю вызовы: они держат в тонусе, как хороший кофе по утрам.
Леон уже был на месте, его голос, когда он говорил, был как музыка: ровный, успокаивающий. Он обсуждал кадр с оператором, направлял ассистента — и каждый его жест был предельно аккуратен. Я думала о том, как ему удаётся быть сильным и одновременно мягким — редкое сочетание.
— Сегодня особенный день, — сказал он, подойдя ко мне и едва коснувшись моего локтя. — Ты готова раскрываться?
— Готова, — ответила я, и в моей груди добродушно защелкал муравейчик предвкушения.
Съёмка шла живо: Леон просил двигаться медленнее, фотограф просил «еще чуть-чуть вдохнуть», визажист поправлял бровь. Каждый кадр словно рождался заново, и я чувствовала, как внутри меня просыпается та часть, которая любит быть честной в кадре. Эта правда — мой главный козырь.