— Обещаю, — сказал он, и в его обещании был и страх, и серьёзность, и счастье одновременно.
Я поднялась к себе в квартиру с букетом в руках и с улыбкой, которая не сходила весь вечер. В голове крутилась простая мысль: Иногда, чтобы начать новую картину, нужно просто сделать первый мазок. Мы сделали его вместе.
22
Ева
Когда Марат подъехал за мной, я уже успела переодеться в платье, которое, по словам Сабины, «говорит без слов». Машина была чёрная, как будто она сама по себе знала, что сегодня понадобится выдержанный фон для вечера. Он открыл передо мной дверь, улыбнулся секунду — и всё внутри меня расправилось, как парус.
Ресторан, который он выбрал, был на вершине одного из новых зданий — тот самый, что кажется игрушечным на фоне ночного неба, но внутри наполнен взрослой роскошью. Свет приглушённый, свечи на столах, за столиками — пары в гибкой тишине разговоров. Мои пальцы всё ещё чувствовали тепло букета, который я держала в сумке, и это создавало ощущение, что я пришла с собой — не пустая, а с каким-то мягким доказательством собственной жизни.
— Ты выглядишь великолепно, — сказал он, когда мы сели. Его голос был ровен, но в нём слышалась искра — та самая, что меня с первой встречи сводила с ума.
— Спасибо. — Я улыбнулась, и улыбка эта была чуть нервной, потому что внутри шевелилось и волнение, и радость. — Ты тоже выглядите… отлично, как всегда.
Официант налил нам вино — сухое, с лёгкими фруктовыми нотами. Первый глоток показался мне царственным: тепло растеклось по груди, и мир стал чуть мягче по краям.
— Мне нравится, как ты смеёшься, — признался он внезапно, когда мы говорили о какой-то неважной истории из моей студийной жизни. — Улыбка у тебя… искренняя. Это редкость.
Я покраснела. Обычно комплименты от мужчин звучат красивыми, но пустыми — как муляжи. А у него было ощущение, что каждое слово прошло проверку «не фальшивка». Это не могло не трогать.
Мы разговаривали обо всём: о моей последней картине, о том, как он впервые почувствовал вкус бизнеса, о книгах, которые нас вдохновляют. Между делом его рука несколько раз легко соприкасалась с моей — сначала по столу, потом — случайно — по моей ладони. Эти прикосновения были как сигналы: «я здесь», «я рядом».
После ужина нас вывели на террасу на последнем этаже. Город распался внизу на мерцающие огни, и казалось, что мы сидим прямо на краю мира. Появился официант с пледом — мягким, тёплым, будто сам сделанным из вечера. Марат аккуратно накрыл им мои плечи, и в тот миг холод исчез. Было не только тепло ткани: было тепло его жеста.
— Замёрзла? — спросил он, и в голосе звучало искреннее беспокойство.
— Немного, — прошептала я. — Но теперь лучше.
Он наклонился ближе — и я почувствовала запах его парфюма, ту едва ощутимую пряность, которая вдруг стала для меня предвестником дома: иного, взрослого, безопасного и манящего одновременно. Его ладонь снова коснулась моей, но уже медленнее, как будто измерял расстояние, которое мы готовы пройти.
— Ева, — сказал он тихо, — я хочу, чтобы ты знала: с тобой всё возможно. Я обещаю — весь мир. Не в фигуральном смысле рекламы, а в смысле — реальных вещей. Поддержка, пространство для твоего творчества, безопасность. Я хочу… быть тем, кто даст тебе это.
Слова звучали просто, но оттого и страшно красиво. В голове мелькнули все предостережения, которые я слышала раньше: «не спеши», «будь осторожна». Но в груди был ответ, громче, чем разум: я хочу верить. Верность собственному сердцу — штука непредсказуемая и весёлая по части риска.
— Это много, — ответила я честно. — И звучит невероятно красиво. Но правда ли ты обещаешь это не потому, что хочешь что-то взамен?
Он улыбнулся, и в его улыбке было столько открытости, что я чуть не расплылась от доверия. — Я обещаю, потому что хочу. Не за что-то, а потому что хочу.
Мы наклонились друг к другу — сначала почти касаясь губ, затем — дальше. Поцелуй был нежным, как первая нота любимой песни: мягкий, долго тянущийся, в нём было тепло, и в нём же — то обещание, о котором он говорил. Его губы были уверены и в то же время заботливы. Я отвечала на поцелуй отчасти инстинктивно, отчасти потому, что за ним шла невидимая линия — линия причастности. Казалось, весь город слушал, как наше дыхание сливается, и каждая лампочка мерцала в такт.
Когда мы оторвались, он посмотрел мне в глаза так глубоко, что я еле удержала улыбку.
— Можно кое-что ещё? — спросил он мягко.
— Что? — прошептала я, уже предвкушая.
— Поехать ко мне, — сказал он прямо. — Не ради чего-то драматичного. Просто ночь, разговор, утро без спешки.