— Ну как так, — пробормотал я себе под нос, отпил из термокружки тёплого кофе и почти усмехнулся. — Кому они нужны, если не ей?
Ночь, трасса, свет фар машин, которые проносятся мимо, — и внутри меня ревела буря, которую нельзя было выставить напоказ в офисе, за столом с деловыми партнёрами. Там я был точным, холодным, вальсировал цифрами. Здесь — рядом с водой, без света, без зрителей — можно было позволить себе быть не идеальным.
Я свернул с главной трассы и поехал к набережной. Думал, что приеду домой, усядусь в кресло, открою ноутбук и упрусь в работу, чтобы горечь куда-то уместить. Но на последнем повороте что-то переключилось. Наверное, это была усталость от себя самого. Я поехал быстрее и быстрее — и будто в бутылке внутреннего напряжения появился пузырёк освобождения. Наконец остановился в том тихом отрезке, где машины почти не проезжали, а вода шептала тихо, как старый советчик.
Вышел из машины. Ночь была мягкой; ветер играл воротником плаща и пах миром, который не требует объяснений. Сел на холодный камень у воды. Сигарета. Первая. Потом вторая. Они гасили мысли лишь частично — не то чтобы полностью, но помогали считать до десяти. Я сжимал вторую руку в кулак, пока пальцы не побелели.
— Ну и драматизм у тебя в крови, — услышал внутренне ироничный голос Тёмы, будто он стоял рядом и подшучивал. — Но слушай, Мар, ты же всегда умел держать дистанцию.
Я усмехнулся в темноту. Не потому, что хотел посмеяться над собой, а чтобы звук не был похож на плач. Память о клубе — о её голосе, о том, как он мог казаться хрупким и независимым одновременно — снова всплывала. Почему она пошла туда? Почему не послушала? Это было не только раздражением — это было ощущением, что план, над которым я работал так давно, начал плеваться помехами.
«План», — подумал я. Слово вкусило горько и сладко одновременно. С детства я выстраивал схемы: справедливость по-человечески — как наказание за то, что сделал Евгений. Это было моё — почти сакральное обязательство. И вот она — невольно, как соринка в машине — попала в мою траекторию.
Я вспоминал отчёт о банкротстве, цифры, слова «нехватка ликвидности», но за этими сухими формулировками стояли лица — лица людей, которые потеряли дома, улыбки, возможность жить без вечного приседа за каждым рублём. Отец делал ошибки? Возможно. Но за ними следовали судьбы. И я вырос с ощущением, что нужно восстановить баланс. Месть? Слово тяжёлое. Я называл это — реституцией, возвращением справедливости в мир, который её не знал.
— Ты же сам говорил, — произнёс я вслух, — что цель оправдывает средства.
Голос отозвался в темноте пустыми эхо-волнами. И тут же пристальное сознание добавило: «А что если средства — это люди?» Слова отрезали тепло от сердца. Я откашлялся.
Я посмотрел на серьги в ладони. Они были красивы. Её уши в них… в памяти дрогнул её взгляд, когда она примеряла. Быстро — и я попытался вернуть холод. «Никаких чувств», — сказал себе я и повторил как мантру. Но повторение не лечило. Я видел её смех в голове, слышал лёгкое «спасибо» в голосе, в котором было доверие. И что-то щемило: не хотел я признаваться, но мне было неприятно думать, что она может пострадать. Это противоречило моему плану: использовать её — ради справедливости — а не чтобы поставить на пьедестал.
— Ты должен быть сильным, — уговаривал я себя. — Ты не должен позволять себе слабость.
И тут — воспоминание. Папа в офисе, глаза полны усталости; нас — маленьких — на пороге, когда у нас не было ни гроша; как он пытался улыбаться, прятал боль и говорил: «Мы выстоим». Я вспомнил ночи, когда считал мелкие монеты, выбивая ритм выживания. Это было триггером. Моя решимость тогда родилась не на пустом месте. Я вырос с идеей: если кто-то разрушил жизнь семьи — нужно вернуть. И вернуть можно только силой. Это было в крови.
Но взгляд на неё меня смущал. Она была не инструментом. Она была человеком, у которого тоже есть мечты, холсты, люди, которые её поддерживают. И чем больше я думал, тем сильнее понимал: мои действия начинают перекрываться с тем, что я называю справедливостью. Где граница между восстановлением и разрушением? Может, я уже переступил её.
Я затянулся сигаретой. Дым растворялся в ночи. Один вдох, второй — и в груди что-то отпускало. Но отпускало — лишь по чуть-чуть.
— Что ты хочешь, Мар? — сам себе задал вопрос вслух, потому что иногда диалог с собой честнее любых совещаний.
Ответ был прост: «Контроль». Контроль снизит риск. Контроль даст мне гарантию, что игра пойдёт так, как я запланировал. Но в голосе моём же послышалась другая мысль: «А если контроль — это просто страх потерять?»