Я встал и подошёл к краю набережной. Волны шептали. Они не спорили; они просто были. Это было как чувство, что мир существует без моих планов и лозунгов. И, пожалуй, в этом — забавная правда: даже самые точные планы рушатся, когда встряхиваются людьми.
— Ладно, — сказал я, и в голосе моём было решение. — План останется. Только правила — другие.
Что это значило? Пока не знал. Возможно, завтра я позвоню Тёме и скорректирую сценарий, возможно, завтра я просто позвоню ей и скажу: «Извини». Но я понимал одно: нельзя идти дальше, как будто сердца и судьбы — расходный материал. И если я буду делать это так — слепо и жестко — я сам потеряю то, ради чего когда-то начал борьбу.
Я встал с камня, бросил окурок в воду, и огонёк потух, оставив за собой небольшое свечение в волнах. Поднял взгляд на звёзды. Они казались спокойнее, чем я. Забавно: иногда ночной берег — лучшее место, чтобы встретиться с самим собой.
Я сел в машину, включил двигатель, и на приборной панели загорелся свет. В руках были серьги.
26
Ева
Я закрыла дверь на ключ и вдруг чувствовала себя как кто-то, кто вернулся на зыбкий остров после бури — мокрая, дрожащая, но всё ещё живая. Обувь оставила тёплые следы на ковре, платье шуршало, а в голове была полная пустота, куда не умещались ни мысли, ни оправдания. Я буквально плыла по квартире к кровати — будто в обуви из ваты — и уже хотела упасть, когда в ладони завибрировал телефон. Сабина.
— Где ты? — её голос в трубке был быстрый, почти панический.
— Я дома, — сказала я и удивилась, как хрупко это звучало. — Всё хорошо.
— “Всё хорошо” — это твоя коронная фраза перед тем, как в итоге плакать в подушку? — она попыталась подшутить, но в голосе проскакивало беспокойство. — Слушай, я могу приехать? Ты хочешь, чтоб я приехала и сделала тебе пиццу «успокойся и забудь»?
Я хотела сказать «да», потому что Сабина умеет врачевать словом и сыром. Но вдруг внутренний прилив гордости — и обида — сказали: «не надо». Я прохрипела:
— Нет, спасибо. Я просто хочу побыть одна.
— Ладно, но если завтра ты не придёшь на репетицию — я лично нацеплю твой телефон на себя и не верну, — пробормотала она и уже смягчилась: — Хорошо? Спи. Позвоню утром.
Я отрубила звонок и села на край кровати. В комнате пахло краской — то странное, приятное послевкусие у тех холстов, которые ты недавно теребил и которые теперь живут в углах. Я сняла туфли и, не желая встречаться с отражением в зеркале, выключила верхний свет. Ночное ламповое сияние подсвечивало комнату тёплым полумраком. Я уползла под одеяло, но не стала ложиться сразу — вместо этого ползком достала свой телефон и, как по инерции, набрала его имя: «Марат». Пальцы зависли. Экран показывал: «последний раз в сети 2 часа назад». Я написала одно короткое сообщение, не потому что ожидала ответа, а чтобы сказать себе, что я высказалась:
— Ты мог бы не бросать нас на трассе. Хотелось бы не только ударов и команд. Хотелось бы — объятий.
Я отправила и молчала. Ответа не было. Это и обжигало, и вызывало в груди пустоту — ту самую, почему-то громче всего слышимую в ночи.
Я встала, потому что спать не хотелось; алкоголь провалился в пустоту, он не дал утешения, только разболтал мысли. Я подошла к окну. Свет отражался в деревьях, и всё казалось таким хрупким. Вдруг выяснилось, что мне не нужно было, чтобы он меня слепо контролировал и охранял — я хотела, чтобы он просто взял меня в руки и сказал при этом: «Я рядом, и мне важно, чтобы ты была в порядке». Разве это была такая уж нескромная просьба?
Я подошла к холсту, который стоял у мольберта. Картина — моя недавняя работа — была ещё не высохшей в тех местах, где я играла мастихином. На ней была наша набережная: низкий горизонт, плавная линия волн, тёплый свет фонарей, и мы — два силуэта, обнятые в первом поцелуе. Я помнила каждый мазок: как я наносила перламутр на губы, как смешивала синий и чёрный в одно чувство, как пыталась поймать в краске тот странный голос сердца, который звучал тогда.
Я взяла кисть и, глядя на полотно, ощущала в горле ком вины и гнева. «Почему ты не обнял меня?» — прошептала я самой себе. Так и возникла мысль: если он не хочет быть рядом по-настоящему, то пусть хотя бы не будет тем идеализированным героем в моих картинах. Я хотела стереть его оттуда физически — не красиво, не деликатно, — а резко, почти актом освобождения.