И в этот момент в памяти всплыла она — Ева. Белоснежные волосы, как поле, где солнышко играет, глаза — свежие, как небо после дождя, голос — мягкий, как шёлк. Поцелуй на набережной: помню, как вода шептала, как её дыхание дрогнуло, как мои руки на её талии чувствовали её сердцебиение. Воспоминание — не романтическое оправдание. Это — ошибка. Она делает план сложнее. Но, клянусь, план — не изменился.
Я ударил кулаком по стеклу, потому что в кулаке скопилось слишком много: гнев, тоска, желание. Стекло выдержало, но пальцы резанули от собственной злости. Бывает, хочется разбить всё вокруг, когда внутри разгорается. Я закрыл ладонь.
Нужно было действовать чётко. Не размаха. Один ход — бесшумный, другой — ещё бесшумнее. Я открыл папку с именами партнёров Евгения и начал выписывать. Порядок был важен: кто из них наиболее уязвим; кто держит ключи к финансовым потокам; где можно аккуратно подтолкнуть, чтобы появилась нервозность; какая публичная сцена заставит Евгения проявить себя и, может быть, совершить ошибку.
И тут мысль — проникновенная и холодная — прошла по мне: «Нужно вернуть Еву». Вернуть — не как вернуть к отцу, а вернуть к себе. Её доверие — тот самый инструмент, которым можно двигать сцены. Она — публичная витрина, лицо, чистая эмоция, которую он хочет увидеть гордым. Евгений любит свою дочь. Он любит быть опорой. Что может быть сильнее для него, чем видеть её блистательной на сцене? Именно туда я подведу его. Именно там можно расшатать корону.
Я сказал это вслух, смешно, будто проверял: — Надо вернуть Еву.
Голос эха в комнате был мой единственный союзник.
В голове тут же встала карта: благотворительный гала-показ — тема авиации, дети работников аэропорта, музей авиации. Это юбилейные даты, логично пригласить старых меценатов и чиновников. Я должен был быть организатором — не просто спонсором, а архитектором события. И Ева должна была быть лицом проекта: её белизна, её юность, её невинность — всё это станет комплиментом к статусу её отца. Он не устоит, когда увидит свою дочь сияющей под софитами и под аплодисменты тех, кто рангом ближе к власти.
Но прежде — мягкая игра. Нужно будет «помириться» с ней. «Помириться» — не в прямом смысле, а как уловка: проявить заботу, стать тем, кто готов поддержать. Да, я вспоминал её глаза и тянуло на поступки человека, у которого колет от желания защитить. Но сейчас не защита; сейчас — расчёт. И в нём — тонкий яд.
Я взял телефон. Набрал Тёму — потому что без него этот большой механизм слишком хлипок.
— Слушай, — сказал Тёма с той привычной насмешкой, будто мир — вечная шутка, — ты опять начал роман с мольбертом?
— Без шуток. Гала-показ. На авиационную тему. Хочу, чтобы Ева была лицом. Ты организуешь площадку, я вкладываюсь. — Я выбрал слова размеренно. — И никаких утечек. Все строго.
— О! — Тёма сразу оживился. — Блеск, крики, комплименты, фуршет. Я люблю твои планы, когда в них есть драматургия.
— Мне нужен список гостей: банкиры, лизинговые компании, люди, которые связаны с фрахтом. И — подтянуть ребят, кто может по-тихому разучиться с финансированием одной линии. — Я почувствовал, как голос становится деловым, и это раздражало остатки чьей-то человечности внутри.
— Понял, — согласился он. — Сделаю. Ты хочешь, чтобы это выглядело как благотворительность, но с небольшим «для него» посылом? — Тёма всегда любил формулировать планы красивой фразой.
— Именно. И осторожно с Евой. Она должна думать, что это её успех. Она должна гордиться своим отцом. — Я произнёс это тихо, и в груди снова проскользнуло ощущение: я играю с огнём.
— Ладно, брат. — Тёма на секунду замолчал, а потом добавил, — помни только: не делай ей больно.
Я рукой провёл по своему лицу. Тёма не знал всего. И всё же он уловил то, что я старательно прятал в голосе: я мог причинить боль.
Я закончил звонок и скопировал список контактов в отдельную папку. Подключил юридический отдел, маркетинг, PR — всё это должно выглядеть законно, красиво, благородно. Нельзя дать никому повода усомниться в масштабах и искренности. Люди любят, когда всё красиво. Они согласятся участвовать ради титула, ради репутации. Они придут. И я буду там, немножко в тени, словно дирижёр, держащий палочку.
Кофе остыл. Я сделал ещё глоток, почувствовал только горечь и маленькую ложку сахара, которую кто-то когда-то бросил в мою жизнь. Каждое движение нужно было продумать. Каждый комплимент к ней — рассчитан. Каждое её «спасибо» — инструмент.