Но в самом конце, закрывая папку, я не мог не думать о поцелуе. И не мог не думать о том, что если я действительно подойду к этому безжалостно, то потеряю что-то, что, возможно, уже началось — не только месть, но и то, что зовётся жизнью. Я глубоко вдохнул и сказал себе, чтобы звучало твердо:
— Ты знаешь, зачем делаешь это.
И тут же добавил про себя, почти бесшумно, чтобы никто не услышал: — Но если ты начнёшь терять её, то что останется от твоей правды?
Ответа не было. Только город под окнами, и сигарета, которая догорала в пепельнице.
28
Ева
Утро началось с глухого звонка телефона, который, казалось, рвал мою ленивую субботу на кусочки. Я ещё лежала в постели, прикрытая одеялом по подбородок, и сон медленно отпускал — будто кто-то тихо подкрадывался и щекотал затылок.
«Леон», — подсказал экран. Моё лицо само собой вытянуло улыбку. Его звонки обычно были либо о работе, либо о цветах, либо о том, что он нашёл какое-то вдохновение и срочно хочет им со мной поделиться. Я глубоко вдохнула и ответила:
— Я не пришла на репетицию, — начала я, не поднимаясь с подушки. — Чувствую себя неважно.
— Непорядок, — сразу откликнулся он, и в голосе его прозвучала та самая деликатная тревога. — Нельзя пропускать день, мой свет. Ты слишком хороша, чтобы болеть. Я на подходе — привезу фрукты и чай. Полегчает.
Я хотела было отказать — гордость, упрямство — но потом вспомнила, что у меня нет сил спорить. — Ладно, — согласилась я. — Только тихо, ладно?
Когда через пару часов в дверь позвонили, я уже стояла в чёрном шёлковом халате, волосы ещё влажные от холодного душа. Под халатом — простое бельё; я не планировала, что кто-то увидит меня в таком виде, но уж если Леон — то ничего страшного. Открыв дверь, увидела его: в руках — большая корзина, аккуратно уложенные фрукты и бутылка какого-то чая.
— Ах, ты как всегда с корзиной сокровищ, — рассмеялась я, пропуская его внутрь.
Он переступил порог, снял лёгкий пиджак и как будто тут же начал исследовать кухню: поставил корзину на стол, достал плюшку, включил плиту.
— Ты выглядишь не как человек, который «неважно себя чувствует», — сказал он, оценивая меня с той же той любовью, с которой художник смотрит на холст. — Ты даже прекраснее в халате.
Я фыркнула. — Леон, прекрати — я же не хочу, чтобы ты распалял мою драму до эпического уровня.
Он уселся напротив меня, мы заварили чай, и разговор сразу стал тёплым и уютным. Леон — это редкое сочетание такта и бесцеремонности: он умеет прямо говорить, но делает это с любовью. Он по-отечески переживал о моём здоровье, напоминал, что я должна беречь голос и нервы, а я, в свою очередь, всё объясняла тихими шутками и отвлечёнными историями из студии. Я ничего не сказала о разрыве с Маратом — Леон и так всегда был против наших отношений; он уверен, что для карьеры мне нужно меньше драмы и больше фокусировки.
— Романтика — это прекрасно, — говорил он, не выпуская фруктовый нож из рук, — но романтика не оплачивает контракты и не даёт стабильных съёмок.
Я посмотрела на него и не смогла сдержать улыбку. Его серьёзность — это почти комплимент. А когда он вдруг сказал, глядя на меня с лёгкой усмешкой:
— Ты сегодня как будто светишься. Может, это от чая, а может, это от того, что ты наконец перестала волноваться о всяких «мужчинах-героях», — я не удержалась и расхохоталась так, что чай чуть не выплеснулся.
Мы сидели и тихо болтали. Леон рассказывал о новых идеях для съёмки, предлагал пару совершенно безумных тонов в освещении, а я слушала и вовлекалась. Было тепло, спокойно, почти домашнее.
И тут — звонок в дверь. Обычный, но он проткнул наше маленькое убежище: в нашем доме было тихо, и каждый звук казался громче. Я встала с кресла, сердце легко екнуло — в голове мелькнула мысль: «Кто бы это мог быть?» — и почти сразу же дверь открылась.
Передо мной стоял он.
Марат.
Я не хотела его видеть. Не сейчас, не в таком виде. И внутренний голос, тот самый, что обычно бережёт самые грубые реакции, вдруг стал шептать: «Спокойно, Ева. Не делай сцены».
— Марат, — выдохнула я, потому что иначе рот сжался бы в напряжённую линию. — Что ты здесь делаешь?
Он выглядел сдержанным, как всегда идеально собранный, в пиджаке, который сидел на нём как влитой. Но глаза — в них был заметен лёгкий рябь эмоций. Он был здесь не спонтанно, а с какой-то целью.
— Я решил проверить, почему ты не на репетиции, — сказал он ровно. — Мы коллеги. Я — инвестор агентства. Забочусь.
Казалось бы — нейтрально. Но в тональности слышалось нечто, что делало слова колкими. Леон, не ожидавший гостей, выглянул из кухни. Его лицо, сначала удивлённое, тут же сменилось на надменную маску: он тоже не рад был видеть Марата.