— Это дорого, — сказал я спокойно. — Какие условия?
Они заговорили на языке дел: точки входа, доли, сроки. Внутри меня всё выстраивалось в расчёт. Я считал: один маленький толчок — и цепочка пойдёт. Но как только расчёт касался Евы, в груди замычало что-то другой тональности — не холодной, не чёткой, а мягкой. Это был тон, который я давно не слышал: тон страха потерять.
— Мы готовы за разумные деньги, — подытожил Виктор. — Ты закроешь вопрос по их части, и мы откроем тебе документы. Всё прозрачно: сделки, аудиты, выписки.
Тут мне хотелось сказать: «Я сам срежу этот мир до дна», — и я почти так и сказал. Но тут телефон завибрировал в кармане — маленький свет на экране: «Ева». Сердце пропустило полтакта. Я нажал кнопку и поднял трубку.
— Привет, — сказал я, и мой голос, несмотря на расчёт, по инерции стал мягче.
Её голос — ясный, как утренний колокол: «Мар… я просто хотела сказать спасибо. Вчера… это было лучшее, что со мной было. Ты сделал для меня столько…»
Я слышал в ней искренность, ту самую, которая размывала любые планы, как дождь смывает мелкие надписи на песке. Она не знала, что для меня вечер был ещё и удачей, для меня это был шаг в моём долгом счёте. Для неё это было теплым воспоминанием. Слова у неё текли свободно; иногда в её голосе мелькала неуверенность, как будто она пыталась купить время, чтобы выразить что-то значимое.
Я повернулся к соседям по столу, как будто между нами была стена, но в одном ухе ещё звучал её голос: «Ты был рядом, и я почувствовала себя нужной».
Виктор косо посмотрел на меня, усмехнулся: «Романтик?» — но я не отвечал. Я слушал.
Слушая её, я думал об отце — о тех ночах, когда он смотрел на меня у стола, усталый и исписанный счета. Я думал о том, как тогда надеялся на справедливость, но её не случилось. И теперь был выбор: снова пустить гнев в ход, или… позволить чувству изменить правила. Внутри всё колебалось.
— Ева, — сказал я тихо в трубку, — я рад, что тебе понравилось. Твоя улыбка — это луч. Но слушай, — голос мой стал деловым, чтобы спрятать трепет: — завтра обсудим детали проекта, ок? Я бы хотел, чтобы ты была частью следующего этапа.
— Хорошо, — прошептала она. — Я доверяю тебе.
Доверие. Это слово оказалось тяжелым, как камень. Оно лежало на ладони моей души и могло либо помочь сломать что-то, либо отталкивать вниз. Я понимал цену.
Я отложил трубку, и на столе снова зазвучали цифры. Виктор уже строил следующий ход, предполагал суммы, обсуждал каналы. Я вернулся в игру.
— Ты слушал? — спросил Серёжа, чуть интересуясь.
— Да, — ответил я и сделал вид, что просто «в теме». — Давайте по существу. Какие у вас сроки и какие гарантии?
Мы обсудили механизмы передачи документов, безопасные каналы, юридические гарантии. Я задавал вопросы так, как будто говорил о нефти или слое рынка — расчёт и холод. В это время в груди не умолкала тихая мысль о девушке, чей голос был ещё в ушах: она доверяет. Что я сделаю с этим доверием?
Когда разговор перекинулся на практику, Виктор указал на одно слабое место в делах Евгения: старый подряд с местными поставщиками, который, если разобрать, показывал странные платежи. «Там можно найти, — сказал он, — цепочку, которая выведет на счёт, где происходили перекладывания».
Я почувствовал, как в теле нарастает готовность. План обретал конкретику. Остаётся только один шаг — аккуратно, без шума, подставить нужные инструменты. Это не месть в лоб; это хирургия. И хирургия требует точности.
— Хорошо, — сказал я наконец. — Действуем по плану. Я оплачу ваши выходы. Вы даёте мне материалы, мы работаем аккуратно. Без шумихи. Без необратимых шагов до того, как мы увидим, что всё в порядке.
Они кивнули. Мы расписали сроки. Я видел перед собой карту, где точка «Евгений» постепенно теряла устойчивость. Но я понимал и другое: чем глубже я зароюсь в эту работу, тем сложнее будет удержать её и себя от переплетения чувств.
Когда я вышел из бара, ночной воздух был сухой и острый, как лезвие. Я сделал несколько шагов и остановился, достал телефон, чтобы проверить сообщение от Евы. Там было короткое: «Спокойной ночи, Мар. Спасибо ещё раз». Я чуть улыбнулся и, глядя в темноту, сказал вслух, сначала себе, а затем в ответ на пустоту ночи:
— Скоро всё будет по-другому.
Я произнёс это так, чтобы в словах было и обещание, и угроза, и признание. Что это было — ей, себе или тому миру, который я собирался переломать? Наконец, ночь молчала, и в её молчании я услышал собственный ответ: будет то, что ты позволишь.