Прошлое приходило в голову, как навязчивая мелодия: отец, который затянул ремень и тихо говорил, что «всё наладится», а потом длинные ночи у стола с калькулятором, попытки улыбнуться мне, чтобы я не заметил. Я клялся вернуть у него справедливость. И вот — шанс.
Телефон, лежавший на столе, завибрировал. На экране — «Ева». На секунду я замер: её имя всегда вызывало ответный отклик в груди, который я умудрялся припирать к ровному чувству дела. Я поднял трубку.
— Привет, — сказал я спокойно, и в голосе попытался сохранить нейтралитет.
— Мар, — её голос был мягким, чуть сонным, — я хотела ещё раз сказать спасибо. Вчера было… очень правильно. Я не знаю, как объяснить, но я так рада, что пошла.
Её слова были как лучик света в моём мрачном кабинете. Они вытягивали меня из монохромных схем и заставляли чувствовать то, что я так старательно пытался отодвинуть: тепло. Её голос — честный, простой — резал мою решимость так, как никто и ничего не мог. Я услышал в ней ту самую доверчивость, ту мягкую веру, которую не следовало разрушать.
Пока она говорила, я невольно представил, что у неё сейчас на уме: как она идёт по свету, счастливая, не зная о лабиринтах, в которых я роюсь. Я представил её мысли — так, как мог представить лишь со стороны: «Он рядом. Он меня защищает. Я сделала правильный выбор, доверившись ему». Эти её мысли — чистые и нежные — были тяжелее любого документа.
«Её мысли (моё предположение): Она улыбается. Ей кажется, что мир добр. Она думает, что я — защитник, а не тот, кто пришёл с ножом в руке», — промелькнуло в голове, и я отогнал это, как надоедливого комара.
— Рада, — ответил я, чувствуя, как голос застывает в механике. — Мне тоже было важно, что ты там.
— Ты всё время такой серьёзный, — засмеялась она тихо. — Но это хорошо. Мне это придаёт уверенности.
Я попытался улыбнуться — в зеркале монитора моё отражение смотрело сурово, почти грозно. Но внутри меня было иначе: шторм и тишина одновременно.
— Слушай, — сказал я, — давай завтра встретиться. Есть пара организационных вопросов по проекту.
— Ладно, — прошептала она, — я приду. Спокойной ночи.
— Спокойной, — сказал я, и когда линия молкнула, телефон вновь оказался в кармане, а помещение — наполнено звуком клавиатур и шуршанием бумаги.
Я вернул внимание на Виктора и Серёжу.
— Хорошо, — сказал я. — План действий следующий: вы даёте мне цепочки переводов и документы — я передам часть информации своим людям. Нужно сделать так, чтобы это выглядело как «профессиональная проверка» — не крики и не шоу. Мы начнём с малой утечки в специализированный канал. Посмотрим на реакцию. Если рынок дернётся — двинем дальше.
— Покажем всё так, чтобы это выглядело легитимно, — добавил Серёжа. — Много фактов, но без обвинительной риторики. Пусть аудиторы начнут.
— Именно, — кивнул я. — И никаких громких заголовков с фамилиями в первой волне. Нам нужна цепная реакция, а не резкий взрыв, который можно будет быстро закрыть. Вы понимаете, да?
Они поняли. Инструменты уже начали сплетаться в руки.
— Сколько нужно для размещения материала? — спросил я почти сухо.
— Небольшая сумма на покрытие расходов и гарантии, — ответил Виктор, — и вы получите качественный слив в нужный канал.
Я назвал сумму. Не слишком большую для того, чтобы привлекать лишнее внимание, но достаточную, чтобы люди, которые контролируют такие потоки, почувствовали уважение к оплате. Деньги — как масло в механизме; без них даже самый тонкий план застопорится.
Когда они ушли, оставив меня с бумагами и ночной тишиной, я остался один с мыслью, которую не хотел признавать: чем ближе я подхожу к цели, тем тоньше становится лёд под ногами. Моя рука, которая подписывала бумаги и давала указания, была той же рукой, которая могла бы причинить ей боль. Я зажёг сигарету, вдохнул дым и попытался унять стук сердца.
Я позвонил Тёме.
— Слушай, — сказал он, как только ответил, — какие новости?
— Маленький тест, — ответил я коротко. — Нужен инсайд в профильный канал. Разместить аккуратно, без фамилий. Наблюдать реакции.
— Понял. Сделаю. Но будь осторожен, — услышал я в трубке голос друга. — Если это взорвётся, будет шум.
— Я знаю. — Я посмотрел на фотографию Евы и Лилии, лежавшую в альбоме на столе — она была там с гала, счастливая, и эта картинка казалась мне теперь лицом самого риска. — Действуй.
Когда я повесил трубку, в кабинете осталось только одно — холодный отблеск лампы и тёплый остаток её слов в голове. Прошлое требовало расплаты. Но настоящее требовало деликатности. И где-то между этими двумя полюсами жила она — Ева: доверчивая, теплая и неизвестно куда ведущая. Я затушил окурок в пепельнице и сказал вслух, себе: