Эти слова были простыми и спасительными. Мне хотелось верить им всем — любви, поддержке, заботе. И я закрыла глаза, представляя платье, камерный свет и то, как шаги по подиуму станут для меня ступеньками в мир, который я заслуживаю.
36
Марат
Бар был далеко не тем местом, где я привык устраивать важные разговоры. Скорее — удобная тёплая ниша в сердце делового квартала, где люди любят говорить тихо, чтобы слова не разлетелись. Я выбрал стол в углу: оттуда хорошо было видеть вход, и разговоры с другими столами не мешали нашей беседе. Виктор уже сидел со стаканом виски, Серёжа подтягивал стул — и оба выглядели так, будто всю ночь не спали, но эта бессонница у них проходила под лозунгом «дело важнее сна».
— Всё прошло по плану? — спросил я, присаживаясь. Глаза у них блестели от азарта. Мне это нравилось: азарт людей облегчал мою собственную задачу.
— Понемногу, — ответил Виктор. — Мы сделали пробную публикацию в узкоспециальном канале. Маленький пост, тонкий намёк. Реакция — как мы и хотели: первые шёпоты, пару вопросов от журналистов, заминка у одного из подрядчиков.
— Отлично, — сказал я спокойно. — И что дальше?
Серёжа разложил на столе планшет. На экране — графики упоминаний, цепочки обратных ссылок, парочка звонков от заинтересованных аналитиков. С технической стороны выглядело красиво. Политически — аккуратно.
— Сейчас мы смотрим, — сказал он. — Если они начнут давить — появится нервозность. А нервозность — это то, что создаёт запросы и заставляет людей ошибаться. Главное — не дать повода обвинить нас в подлоге.
Я улыбнулся. Не от радости, а от того холодного удовлетворения, которое приходит, когда все элементы игры начинают сходиться.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда действуем дальше, но ещё медленнее. Никаких резких движений.
Внезапно планшет дрогнул от сообщения. Виктор хмыкнул: — «Первые резонансы. Есть звонок от человека, который мог бы нам дать некую «живую» вещь. Он просит о встрече».
— Кто? — спросил я, глядя прямо в экран.
— Поставщик из региона Х — говорит, что у него есть бумажные следы. Он боится говорить публично, но готов встретиться в нейтральном месте.
Я почувствовал, как в животе вспыхнул огонёк — смесь предвкушения и холодной решимости. «Живая вещь» — это всегда риск: свидетель, который может подтвердить или опровергнуть, это шанс на настоящий удар. Но свидетель — живой человек, и с ним можно договориться. Именно поэтому я ценил опыт и осторожность.
— Устраивайте, — сказал я. — Но бережно. Не рывками. И прежде чем что-то делать — давайте проверим все пути возврата. Никаких «воскрешений» завтра. Наша цель — не разрушать ради разрушения. Наша цель — аккуратно показать слабость системы.
Они кивнули. Договоры, транспорт, место встречи — всё заняло свои метки. Я откинулся в кресле и, на секунду, увидел её лицо — Евы. Как она сейчас? Она, наверное, улыбается, думает, что мир к ней благосклонен. Я представил, что её мысли — как будто лёгкий ветерок: «Всё идёт хорошо, он рядом, я чувствую поддержку». Это представление — плод моей фантазии или нечто реальное? Я старался не думать об этом слишком долго, но её имя звучало в голове, как вечная мелодия.
— Ты в порядке? — спросил Серёжа, заметив мою задумчивость.
— Да, — ответил я, и в голосе — краткая строгость тётра. — В порядке. Просто не хочу, чтобы кто-то думал, что мы готовы к громкой атаке. Нам нужна последовательность.
Мы разошлись после полуночной встречи, каждый — со своей миссией. Тёма встретил меня у выхода, махнул сигарой и улыбнулся так, словно видел в ночь друга. Его оптимизм был простым и заразительным.
— Как ощущения? — спросил он, когда мы шли по тёмной улице, освещённой редкими фонарями.
— Ощущения хорошие, — ответил я. — Есть шанс встретиться с «живым» источником. Но держи ухо востро: если это пойдёт в прессу слишком резко — будет жёстко.
— Ты не раз наживался на жёстком, — сказал Тёма шутливо. — Но на этот раз, кажется, ты хочешь быть художником. Бережливым.
Я хмыкнул. — Искусство требует бережливости, — ответил я и в голове добавил: — а иногда ещё и жестокости.
На следующее утро я был в разъездах: встречи, правки, сигналы. Работы много. Но мысль о ней была постоянной: как же она сейчас? Я представлял, как она готовится к съёмкам, как улыбается маме, как обсуждает наряды с Сабиной. Эти картины — как привязанности, они смягчали мою жесткость, но не уводили от цели.
День прошёл под шлейфом дел. К вечеру мне сообщили, что встреча с поставщиком состоится завтра утром в небольшом кафе на окраине — нейтральное место, где люди приходят пить кофе с утра и торговать новостями до полудня. Мне это подходило: ранние часы дают меньше свидетелей и больше искренности.