42
Ева
Утро началось с привычного ощущения: улица за окном — живая, шумная, а внутри меня — режим «не паниковать, просто работать». Но где-то под этим ровным покрывалом теплого самообладания жило ворчливое чувство — Марат стал чаще исчезать «по делам». Я уже перестала считать звонки с пометкой «вне зоны доступа» подозрительными, но одна мысль однажды успела укусить: а если у него есть ещё какая-то жизнь, о которой я не знаю? Смешно, но мысли такого рода всегда выглядят нелепо, пока не превращаются в маленькую трещину.
Сабина на кухне пела непонятную песню о «женщинах, которые не красятся ради мужчин», и я с улыбкой поддавала ей суповой ложкой по ритму. Нужно было отмахиваться от беспокойства как от мелких мух — слегка, с юмором, не давая им укусить. Так и делала: йогурт, кофе, быстрый взгляд в зеркало — и я в рабочем платье, готовая к дню.
В студии было как всегда: сумбур, смех, кто-то забывал контакты, кто-то крал часть реквизита в виде чашек. Леон уже стоял у импровизированного подиума и делал те самые свои тихие, но цепляющие замечания.
— Ева, да ты сегодня как будто солнечный луч в плохой погоде, — сказал он, увидев меня. — Только давай без драм: улыбайся, но как будто у тебя есть секрет, который ты никому не хочешь выдавать.
— Значит, улыбаюсь и молчу, — ответила я, делая вид, что это подвиг высокой дипломатии. — Ты готов к очередному спектаклю?
— Всегда, — Леон подмигнул и, как обычно, поймал меня на том, что его комплименты — это не только про внешность, но и про настроение: он замечает не только тело, но и то, что в нём живёт. Это ценно.
Мы начали работу: позы, свет, смена образов. Леон умел сделать так, что даже самая неловкая поза выглядела, как откровение. Я чувствовала под его руководством, как постепенно избавляюсь от той внутренней тяжести, которая накатывала в последние дни. Свобода творчества — это как лекарство.
— Ты как? — шепнула мне как-то между кадрами визажистка, поправляя мне прядь. — Кажется, ты немного отвлечена. Я права?
Я отмахнулась игриво: — Просто представила, что мир — огромная холст, и я в ней танцую. Всё гениальное обычно так и выглядит.
Она рассмеялась, но в глазах у неё оставались искорки заботы. Я знала, что выгляжу спокойно, но у меня внутри действительно было напряжение — не от самой работы, а от отсутствия простого человеческого объяснения «почему он пропал на три часа вчера вечером».
Леон предложил небольшую паузу и предложил эксперимент: «Давай сделаем серию вне формата — без сценария, просто твой взгляд и свет. Это может оживить портфолио». Я согласилась — именно такие импровизации заставляли меня чувствовать себя живой. Мы смеялись, шутили, он рассказывал чёрные байки из мира моды, а я отвечала шутками получше. Леон — это безопасное пространство: он не кокетничает серьезно, не ждёт ответов и не просит объяснений. С ним можно было быть просто собой — и это я ценила.
В какой-то момент Леон поставил камеру в режим «ожидание» и сказал: — Давай перекур, и пока мы курим, ты расскажешь мне, что у тебя на душе. Свободный терапевтический сеанс — без билетов.
— У меня на душе с утра — борщ, но — не сварился ещё, — ответила я, и он заржал. Его смех — добрый и честный. — А если серьёзно, то небольшой шторм в голове. Всё под контролем, обещаю.
Мы вышли на воздух, в маленький дворик студии. Леон достал из сумки две бутыльки минералки и протянул одну мне. Было в этом жесте что-то по-отечески милое. Я дума, что он и сам это понимал и поэтому всегда держал дистанцию: никакой романтики, просто поддержка. Мне это нравилось. Я не чувствовала к нему того, что принято называть любовью, но уважение и благодарность — да, с лихвой.
И тут, будто бы сам город захотел устроить представление, подъехал Марат.
Он остановился на пороге как тот, кто врывается в сцену и не любит тратить слова. Глаза его пробежали по всем нам, и в них была та неизменная смесь внимания и расчёта. Я почувствовала, как что-то внутри меня сделало шаг назад — это было не отвращение, а удивление: возвращение, лишённое объяснений. Он подошёл к нам.
— Добрый день, — коротко сказал он Леону и мне. — Всё идёт по плану?
Его тон был деловой, но в губах — почти непроизносимая забота. Леон пожал плечами: — Всегда идёт. Ева — огонь, как всегда.
Марат обернулся ко мне, и его взгляд был ровно тем, каким я научилась доверять: внимательным, с тёплой искоркой. Но рядом с этим тёплым светом в его взгляде мелькнула тень, которую я ощущала как лёгкое похолодание. Он подошёл чуть ближе, не слишком, но достаточно, чтобы я ощутила его запах — лёгкий шлейф дорогого одеколона, который всегда казался мне почти музыкальной нотой — тяжелой, но притягательной.