— Я задержался на встрече, — объяснил он, когда я уже собиралась спросить. — Проекты, предложения. Ты в порядке? — спросил он, и в голосе его была искренность.
— Да, всё отлично, — ответила я, стараясь улыбнуться. — Мы закончили образ «ретро-романс» и этим утром чуть не сгорели, но в хорошем смысле.
Леон, как человек с природной интуицией, уловил, что воздух пахнет чем-то напряжённым, и, не моргнув, съехал: — Кстати, Марат, спасибо, что пришёл. Если хочешь, оставайся — у нас тут шоу продолжается. Ты же не против, что ваша любимая модель чуть-чуть сияет?
Тут уже заметно накалилось, и я увидела, как Марат напрягся. Его улыбка стала короче, глаза — холоднее.
— Нет, — сказал он ровно. — Я не против. Я просто проверяю, всё ли нормально у Евы.
— Конечно нормально! — выпалил Леон, и в его голосе не было ни одного обвинения, только заявление факта. — Она блистает.
Марат кивнул, но лицо его оставалось закрытым. Я вдруг увидела — как герой, которого ты полюбила, превращается в противника в чужом спектакле: он стоял с нами, но в другой сцене, и его роль была не для публичного показа.
В тот момент, когда свет ламп вновь помигнул, и камера заурчала подготовкой, я поняла: между нами что-то начало меняться. Не из-за Леона — нет, не потому что он сделал что-то плохое. Просто потому, что мои миры пересеклись: он — в моём творческом, домашнем, тёплом, а он — в своём деловом, расчетливом и требующем контроля. И теперь эти миры шли на столкновение.
— Ева, — сказал Марат тихо, когда мы остались вдвоём на минуту, — может, после съемок ты позволишь мне отвезти тебя домой? Я хочу поговорить про пару вещей.
В его голосе не было приказа, но звучало что-то вроде просьбы, которая не терпит отказа. Я почувствовала, как в груди вспыхнуло раздражение и усталость. Почему всегда после того, как он это делает — «проверяет», «везёт», «задаёт вопросы» — мне становится тесно?
— Хорошо, — ответила я коротко. — Только после того, как закончим.
Он кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то вроде облегчения — и я вдруг поняла, что это может быть всего лишь начало. Начало чего — я ещё не знала: начала разговора, конца иллюзий или ступень нового испытания.
Мы вернулись к работе, но теперь каждый мой жест был немного напряжённее, а каждое слово — аккуратнее. Леон шутил, команда работала, а я чувствовала, как в воздухе образуется тонкая линия: «мы» и «он», и эта линия тревожит, потому что она тонка, но от неё зависит очень многое.
43
Марат
Офис в такие дни воспринимался мною как операционная — чётко, бесшумно, с ровным светом и точными инструментами. Я вошёл рано, на лезвии рассвета; город ещё только просыпался, а в моём кабинете уже лежали бумаги, таблицы, планы — мои карты и маршруты. Казалось, что чем дольше я держусь за порядок, тем слабее вера в то, что порядок можно вернуть одним ударом. Но у меня был план, и планы — они либо работают, либо их меняют.
— У тебя есть минутка? — ворчливо сказал Виктор, когда я наконец-то опустился в кресло. Он уже стоял с кофе в руке и выглядел так, будто недосып ему не помешал бы ровно так же, как и нам всем.
— Всегда, — ответил я. Люблю этот его тон: экономный, в меру нахальный. С ним легко вести разговор о деньгах — они оба говорят на одном языке.
— Смотри, — бросил он, расправляя передо мной свежие распечатки. — Реакция идёт. Маленькие обсуждения, несколько любопытных звонков. Один из подрядчиков начал нервничать. Это хороший знак.
Я посмотрел на цифры и цепочки. Данные шевелились по бумаге так, как будто раскрывали своё нутро специально для нас. Ничего прямого — лишь зацепки, слабые нити. Но мне этого достаточно: я знаю, как тянуть нитку, чтобы всё развалилось красиво и методично.
— Идёт, — сказал я ровно. — Но без поспешности. Наша задача — не громить, а аккуратно расчистить путь.
Виктор усмехнулся: — Ты слишком осторожен. Помнишь, как в юности мы с тобой думали, что можно решить всё одним взмахом? Это было спортивно.
Я отогнал эту улыбку прочь. Вспоминать юность — это дешёвая слабость. Сейчас другая задача: не дать эмоциям превратить расчёт в мишень. Но у меня были и другие заботы. Словно тень, крутящаяся позади головы: та фотография, тот кадр, где она стояла рядом с Леоном и смеясь — читалось слишком много. Я видел, как в моих руках тает контроль, а вместе с ним — вера, что месть останется холодной и не тронет её.