— Есть ещё одно, — сказал Серёжа, появившись у двери. — Инсайдер по цепочке готов свидетелем выступить, но просит гарантий. Он боится.
Я вздохнул. Люди боятся — и это делает их искренними. — Дашь мне контакт, — сказал я. — Мы обеспечим защиту. Юристы. Анонимность. Платим по факту.
Он кивнул, и на его лице мелькнула удовлетворённая улыбка: мы понимаем друг друга. Работа идёт.
Но мысли упрямо возвращались к ней. Я пытался составить себя по частям: здесь — холодный расчёт, там — человек, который впервые за много лет внёс в мою жизнь не только место для стен, но и пустоту, которую невозможно заполнить планами. Как странно: я гнался за справедливостью, а в ладони оказалась она — теплый, живой ответ на всё то, что я считал потерянным. И теперь мне нужно было решить: продолжать атаку или остановиться, пока не потеряю главное.
— Ты же помнишь, зачем всё началось? — спросил Виктор, словно читая мои мысли. Его взгляд был бескомпромиссен. — Не смешивай личное с делом. Люди вроде неё — удобны в качестве символов.
Симфония его слов зазвучала для меня фальшиво. «Символ», «инструмент», «пешка» — слова, которыми торговали те, кто не видел в людях лиц. У меня в душе была дрожь, будто что-то просыпалось. Но я ответил холодно:
— Я не смешиваю. Я управляю. И не забудь: аккуратность.
После встречи с Виктором я вышел на улицу: свежий воздух ударил в лицо, и это помогло прочистить голову. Но телефон опять завибрировал — сообщение от Тёмы: «Ты видел? Леон делает что-то с ней. Фотки гуляют. Осторожно». Я замер так, будто ток пробежал. Леон? Фотки? Это был не просто повод для ревности — это поле боя.
Я не знал, кому верить: случайность или спланированная провокация? Внутренний голос шептал: «Проверь», а другой — сурово: «Действуй». В такие моменты мне казалось, что мир — это шахматная доска, где фигуры ходят не всегда логично, а чувства — самые хитрые соперники.
Я позвонил Тёме. Его голос в трубке был прямой: — Да, видел. Картинку запостили аккуратно — будто специально. Кто-то хочет взорвать ситуацию. Мы подумаем, как ответить.
— Не делай резких движений, — сказал я. — Но найди, кто выкладывал. И хватит слухов. Нужно доказательства.
— Понял, — ответил он. — Займусь этим.
После разговора я остался один, и вдруг вкус от стальных цифр прошёлся горечью: я терял контроль над тем, что мне дороже, чем сама месть. Это было странно и опасно. Я всегда умел держать дистанцию, но теперь дистанция стала зыбкой, словно туман над водой.
Чуть позже в тот же день Леон зашёл в моё пространство — он появился неожиданно, с камерой в руках и открытым лицом, которое казалось искренним. Впрочем, искренность в этом бизнесе — вещь относительная. Я видел, как он уважительно кивнул и сказал:
— Марат, я не хочу проблем. С Евой мы работаем, но никаких скрытых мотивов. Если что — скажи. Я не ваш враг.
В его голосе не было лжи, но я слышал и то, чего не хотел слышать: возможность, что кто-то пользуется его именем, его кадрами, чтобы подставить её. Я сжал в ладони чашку, и она слегка задребезжала.
— Благодарю, — ответил я. — Держите дистанцию, пожалуйста. И если у тебя есть какие-то данные — дай мне знать. Я хочу понимать, кто и зачем это делает.
Он кивнул и ушёл, а я остался один в кабинете, смотря на фотографию, где она смеялась — лёгкая, действительно живая. Я понимал, что влюблён не в идею, а в реальную женщину, и это делало мои планы сложнее. Гнев — он тих и прям. Любовь — она громкая и непредсказуемая.
Вечером Виктор позвонил и сообщил: «Есть контакт, который готов продать тебе полный пакет — но цена высока. И он хочет гарантий, что ты не остановишься на половине пути». Я понял: тот, кто тянет нитки, ждёт от меня жесткости. Но что цена жестокости, если она будет означать потерю её?
Я с улыбкой сказал: — Сколько стоит путь до конца?
Он ответил цифрой, которая была не столько о деньгах, сколько о решимости. Я задумался и вдруг понял, что на кону не только отмщение. На кону — само я, тот мужской монумент, которым я хотел стать в глаза своему детству. Я поднял взгляд и произнёс:
— Делай. Но аккуратно. И никаких ударов по ней.
Виктор помолчал, а затем сказал сухо: — Ты рискуешь быть мягким. И мягкость может стоить дорого.
— Иногда мягкость — последний шанс на человечность, — ответил я, и в голосе моём прозвучало больше, чем обычная фраза.
Когда я выключил телефон, в кабинете стояла тишина, которая не была пустотой: она была набита решениями и страхами. Я сел, и впервые за долгое время дал себе разрешение просто подумать о ней: как она смеётся, как готовит, как смотрит на мир с лёгкостью, которую я старался вернуть себе через план мести. Это была ошибка? Или шанс? Я не знáл ответа. Но знал одно: дальше будет сложно. И если я позволю чувствам руководить — я рискую потерять цель. Если же позволю целям руководить — потеряю её.