— Марат, — сказал он спокойно, и в его голосе не было ни доли вины. — Я не выкладывал ничего. У меня всё в порядке с лентой. И да — у нас редакционный доступ, но я не делал этого.
Я посмотрел на него, и в его глазах действительно не было обмана. Он был честен — и это заставило меня задуматься: а правда ли тот, кто хочет разрушить? Но сомнение уже зародилось, как семя, и не так-то просто его вырвать.
Я подошёл к ней. Мы стояли в полуоткрытом пространстве студии, и свет бился так, что на её лице образовывались мягкие тени. Сейчас, когда я посмотрел на неё, всё внутри меня только и просило: закрыть эту маленькую трещину между нами. Но гнев был быстрее слов, и я сказал то, что сказал, прежде чем успел подумать о весе фразы.
— Ты выглядишь слишком близко с ним, — сказал я. — У нас проблемы, и твоя фотография — отличная подпорка для слухов. Тебе не кажется, что ты должна быть осторожнее?
Она удивлённо подняла бровь, потом в её глазах вспыхнуло обидное тепло.
— Что значит «ты должна быть осторожнее»? — её голос прозвучал тихо, но я услышал в нём стальную ноту. — Я здесь работаю. Я доверяю людям, с которыми работаю. Леон — профессионал. Ты что, хочешь, чтобы я жила в клетке?
Эти слова были как плевок в лицо. И не потому, что они были резки, а потому что они были правдой. Я хотел, чтобы она носила броню — ради её же безопасности — и в то же время просил её быть «мною», частью моей стратегии. Это было лицемерно, и она это видела.
— Я не прошу тебя жить в клетке, — отрезал я, но голос мой уже звучал по-другому, резче, чем нужно. — Я прошу элементарной предосторожности. Ты — публичное лицо, и твоё имя — инструмент.
Она сделала шаг назад, и я увидел в её лице обиду, которой я не заслуживал. — Ты говоришь со мной, как будто я — объект. Я не «инструмент», Марат. Я — человек. Твоя холодность и контроль — это не любовь, если ты думаешь, что всё решается так.
Её слова ударили сильнее, чем я ожидал. Я хотел ответить холодно, но вместо этого из меня вырвалось грубое:
— Может, если бы ты понимала, что наша жизнь — не только цветы и фото, ты бы меньше шуток себе позволяла.
Она запнулась, глаза сузились, губы дрогнули.
— Ты сказал это, — прошептала она. — Ты сказал, что я «шутка». Спасибо за понимание, — и в её голосе не было больше боли, была только ледяная решимость. — Я не хочу быть частью игры, в которой меня используют.
Эти слова звучали как приговор. Я увидел, как люди вокруг нас замерли: Леон, ассистенты, даже студийный менеджер — все почувствовали, что что-то сдвинулось. Я почувствовал, как что-то внутри меня сжалось и болит — не от того, что я был прав, а от того, что мои слова разбили нечто настоящее.
Она отвернулась и без всяких объяснений ушла к выходу. Я хотел крикнуть, просить остаться, объяснить, что это не так, что всё иначе. Но гордость — странный зверь: когда её жертвой становишься сам, она сворачивает язык и не даёт сказать простое «прости».
Я остался стоять посреди студии, окружённый бумагой и светом, и понял, что план идёт дальше, но цена его растёт. Стоило ли достигать цели, если ради этого приходится ломать тех, кого любишь? Я знал ответ — и он был одновременно прост и сложен: я не знал, смогу ли остановиться.
Тёма позже сказал мне на ушко, когда мы остались одни в коридоре: — Ты перегнул. Не потому, что ты требовал осторожности, а потому, что… — он замялся и добавил мягко: — потому что ты позволил чувствам менять тактику.
Его слова были правдивы, но болезненны. Я кивнул, потому что в них слышал правду. Но когда я вернулся в кабинет, моё сердце было уже не тем, что прежде: оно стучало с тихой, но настойчивой виной. И это чувство — не план, не ход — оно было живым, и оно требовало ответа.
Я понимал, что сейчас мне нужно сделать не хитрую партию, не очередную игру, а признать, что моя жесткость ранила. Я не знал, как это сделать, но знал, что если я не начну исправлять — потеря будет не только стратегической. Это будет потеря того человека, ради которого я начал всё.
Но пока что дым от конфликта ещё не рассеялся, и я стоял один, обдумывая, как превратить свою жесткость в что-то, что сможет воссоздать доверие.
46
Ева
Я уходила, будто под музыку — не по инерции, а по преднамеренному решению. Дверь студии за мной хлопнула без драматизма, но звук этого хлопка гремел в ушах долгое время. Внутри всё еще висело ощущение кадра: свет, объектив, смех — и тот момент, когда его слова попали точно в сердце. Я шла по улице быстрее, чем обычно, как будто шаги могли унести меня от всего, что только что произошло.