Мы садимся за стол. Я пытаюсь говорить деловыми фразами, но слова норовят сорваться: «Ты выглядишь… хорошо», и в этом «хорошо» столько несдержанности, что она улыбается невольно.
— Ты видела кадр? — спрашиваю прямо, потому что попытки обойти правду кажутся бессмысленными.
Она смотрит удивленно, как будто не ждала, что я подниму эту тему первым.
— Да, увидела. — Она откидывает прядь волос за ухо. — Красиво получилось, правда? Леон — мастер света.
Это «мастер света» звучит так безобидно, что мне хочется врезать себе по рукам за ревнивую мысль. Но ревность — плохой советчик, и я позволил ей вести диалог:
— Это хорошо, что красиво. Но ты знаешь, как это читают? — я говорю сухо, но по ухо в моей горечи слышится боль.
Её лицо меняется: легкая оборонительная линия, потом усталость. — Кто «они», Мар? Мы работаем. Ты-то знаешь, что для меня это важно. Леон — коллега.
Я беру паузу. Я понимаю, что это не про Леона, не совсем. Это про меня — про мою потребность контролировать, про мой план, который вдруг стал вдруг казаться бессмысленным, если он будет стоить ей слишком дорого.
— Я знаю, что работа важна, — отвечаю тише. — Просто… иногда кажется, что ты слишком легко позволяешься свету. И этот свет кто-то может преобразовать в шоу.
Она смотрит на меня с мягкой строгостью, которая прежде умела меня спасать, а теперь обвиняет. — Ты хочешь, чтобы я жила в темноте из-за твоих страхов? — спрашивает она.
Это удар. Я хотела бы ответить, что причина — предосторожность, что я защищаю её, но все эти формулы сейчас кажутся лживыми. Я защищаю себя не меньше, может, даже больше. Потому что если она уйдёт — я потеряю не только инструмент, не только мишень мести, но и ту простую ниточку, что связывает меня с чем-то живым.
— Не в темноте, — пытаюсь честно. — Я хочу, чтобы ты понимала, что вокруг много тех, кто готов повернуть твоё имя против тебя.
Она глубоко вздыхает и вдруг смеётся — тихо, немного грустно. — Ты всегда умеешь говорить серьёзно, — шутит она. — Но иногда я хочу, чтобы ты просто сидел, не делал бизнес-планы.
Мы оба улыбаемся, и эта улыбка похожа на паузу между грозами. Я тянусь и беру её ладонь: жест интимный и такой запретный. Её кожа теплая; я вспоминаю, как этот контакт раньше был простым и желанным, а теперь стал для меня другой валютой.
— Мар, — шепчет она. — Ты что-то скрываешь. Я чувствую это.
Мне хочется выказать правду — сказать, что я знаю, кто дал утечку, что я работаю на её отца как на мишень. Но это разрушит её окончательно, и — что хуже — разрушит меня. Я проглатываю слова.
— Может быть, — говорю осторожно. — Но сегодня я просто хочу быть с тобой. Не думать о делах. Позволь мне быть идиотом хотя бы вечер.
Она смотрит на меня, и в её взгляде читается не согласие или отказ, а вопрос: доверяешь ли ты мне? Я понимаю, как легко можно было бы обмануть её, как легко было бы использовать её доверие ради плана. И в то же самое мгновение я чувствую, что не хочу этого. Не сейчас. Не пока её руки в моих руках.
Мы стоим в этом странном промежутке — между ложью и правдой, между местью и тем, что зовётся любовью. Я наклоняюсь и целую её — не страстно, скорее умоляюще. Поцелуй — как попытка сохранить что-то человеческое. Она отвечает, осторожно, как будто боится, что если отдаться полностью, то утонет.
После этого всё кажется проще на минуту. Мы смеёмся над пустяками; я рассказываю историю о том, как в детстве пытался починить радио, и мы оба вдруг начинаем хотеть ничего не менять. Но когда она уходит на кухню, а я остаюсь думать о кадре и о том, что он значил для меня, то понимаю: трещина выросла. Между мной и моим планом, между мной и тем, что я люблю.
Я приехал сюда «по делу», а уехал с другим грузом: ответом на вопрос, который давно не давал мне покоя — могу ли я продолжать? Месть без нее была бы пустой победой, а жизнь с ней — возможной катастрофой для того, кого я ненавижу. И где-то в груди тихо свернулась мысль, которую я не хотел признавать: возможно, я уже не смогу остановиться в тот момент, когда удар окончательно прозвучит. Но начинать бояться — значит терять контроль, а я это никогда не позволю.
48
Ева
Я вернулась домой поздно, но с тем странным лёгким усталым счастьем, которое остаётся после хорошей работы. В сумке — высохшие от лака цветочки, на плечах — лёгкий запах парфюма визажиста, а в голове — кадры, которые мы сделали: свет, текстура кожи, маленькие вещи, про которые потом вспоминаешь как про собственные победы. Леон прислал три превью и одно короткое сообщение: «Ты сегодня сияла. И не спорь — я эксперт». Я улыбнулась так широко, что прохожие на улице, наверное, подумали, что я сошла с ума от счастья.