Дверь открылась и запах его — Марата — обрушился на меня прежде, чем я успела снять пальто. Это был запах мужской стойкости: кожа, табак, немного моря. Он стоял у окна с бокалом, в комнате тёплый свет, как будто он хотел, чтобы здесь было красиво и спокойно. Но лёгкий холодок в его взгляде пробежал по мне, как маленький ветерок — я заметила его и попыталась не придать значения.
— Ты уже дома, — сказал он ровно, откладывая бокал и улыбаясь так, будто всё в мире в порядке. — Как прошёл день?
— Потрясающе, — ответила я искренне и пошла к нему, чуть заигрывая: — Леон был неподражаем. У нас получились кадры, что аж дух захватывает.
Он сделал шаг навстречу и, по привычке, притянул меня к себе, держа за талию. Его прикосновение тепло обняло меня, и на секунду внутреннее напряжение улетучилось. Но как только он отстранился, в его глазах мелькнула та самая тень — будто мысль пронеслась и исчезла — и я снова почувствовала странное предчувствие.
— Плёнка — хорошо, — сказал он коротко. — Я видел пару снимков. Ты выглядишь… живо.
— Ты видел? — я заулыбалась. — Леон прислал превью. Он так ругает меня за то, что я не даю ему повод написать «лучший кадр года».
Он усмехнулся, но в улыбке этой проскользнула резкость, которую я не сразу поняла.
— Я предпочитаю, чтобы кадры не превращались в заголовки, — произнёс он тихо.
Я замерла, внутри размешалось нечто похожее на ледяную искру. — Заголовки? — переспросила я.
— Да. Сеть. Люди любят читать то, что им выгодно. — Его голос был спокоен, контролируем. — Просто будь осторожна.
Я хотела рассердиться: «Я не сценарий чужой прессы», — но вместо этого улыбнулась и отмахнулась рукой: — Я не рекламный продукт, Мар. Я просто делаю своё дело.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде на долю секунды появилась беспокойная мягкость. — Я знаю. Я просто… переживаю. — Он отступил и, чтобы снять напряжение, попытался пошутить: — Не дай им сделать из тебя звезду секонд-хенда.
Я смеялась, потому что смех — это наш спасательный круг в неловких моментах. Но под смехом сидело ощущение — будто между нами появился третий: не человек, а слово «угроза». И эта угроза делила нас на «до» и «после».
В этот момент зазвонил телефон. На экране — «Леон». Снова. Сердце будто бы дало лёгкий подскок: он приглашал меня на закрытую выставку, где будет несколько интересных галеристов и, возможно, пара международных редакторов. Возможность — мечта для художника-модели одновременно. Я ответила почти сразу:
— Привет, Леон. Да, с превью всё чудесно. Что за выставка?
— Это закрытый показ, — его голос по-прежнему мягок и искренен. — Я хочу, чтобы ты была там. Это шанс. Плюс у нас там будут люди, которые любят настоящее, а не хайп. Ты со мной?
Мое лицо, наверное, сразу просветлело — возможность! — а в ответ послышался тихий, недовольный звук: Марат фыркнул, не скрывая раздражения. Я повернулась и увидела, как он держит в руке свой бокал, и в его позе было что-то напряжённое — не демонстративно, но явно.
— Ты идёшь? — спросил он спокойно, но вопрос в его голосе был не о моих планах, а о чьём-то контроле.
— Да. Леон приглашает, — ответила я, всё ещё держа трубку у уха. — Это столичный арт-круг, не шуточки.
Он отложил бокал на стол так, что стекло едва звенело. — Понимаешь, — сказал он тихо, — я бы предпочёл, чтобы ты не светилась в таких местах безо мне рядом.
Я почувствовала, как что-то внутри меня сжалось. В его словах было и забота, и притязание — как если бы он хотел, чтобы моя жизнь вращалась вокруг его графика, а не вокруг моих собственных шагов.
— Что значит «безо мне рядом»? — спросила я, пытаясь удержать в голосе лёгкий тон.
— Просто… это безопаснее, — уклончиво ответил он. — Для тебя. И для нас.
Его «для нас» звучало гордо и настойчиво. И я — дурная — вдруг почувствовала, как внутри меня всплывает что-то, что раньше казалось недопустимым: обида. Я не хотела быть «на нашей карте», где кто-то другой решает, какие пункты мне посетить. Я — художник и женщина, не чей-то модуль в бизнес-плане.
— Мар, — сказала я мягко, — мне кажется, ты путаешь защиту с контролем. Леон — мой коллега и друг. Его выставки — это моя работа. Я не езжу туда, чтобы полюбоваться на кого-то ещё — я еду, чтобы работать, расти и быть заметной в том круге, который может мне помочь.
Он молчал. Его лицо было спокойным, но в нём читалась недовольная буря — эта недовольная буря выглядела теперь мне знакомой и страшной. — Хорошо, — сказал он наконец. — Ты едешь. Только будь осторожна и помни про то, что вокруг много охотников за чужими историями.