Я взял ручку в руку и посмотрел на подпись. Внизу — строка: «Стороны подтверждают, что…». Подпись означает договор, договор — означает движение, движение — означает разрушение. Я глубоко вдохнул, и в этот вдох вплелась мысль: «Если я нажму, всё начнёт катиться. Навсегда».
— Подписывай, — сказал Виктор, и в его тоне не было сомнений. Для него это была игра. Для меня — возврат долга. Для кого-то — крах.
Я взял ручку, но она ощутилась тяжёлой в руке. Почему? Потому что где-то в другом углу моей души лежал человек, который улыбался мне на набережной, и которого эта подпись может превратить в потерянную.
— Мар? — глухо спросил один из партнёров. — Ты всё ещё с нами?
— Да, — ответил я. Рука подписывала документ ровно так, как того требовала механика мести. Строка за строкой. «Сделано». «Подписано». «Исполнить».
После подписания настал момент, когда можно было расслабиться — минутная иллюзия власти, когда ты щёлкаешь пальцами, и чья-то жизнь переворачивается. Мы выпили по стаканчику бурбона. Виктор шутил о том, как мелкие акционеры будут судорожно звонить своим адвокатам. Тёма прислал смс: «Готовься к активной фазе. У нас есть подтверждение: один из контрактов уже заморожен.» Это был маленький триумф.
И тут, как будто кто-то дернул занавес в моём внимании, на экране моего телефона — банального, с трещинкой у угла — всплыло уведомление: статья, обложка — и на ней Ева. Она была там, на полной странице модного журнала, рядом с Леоном — кадр из той самой съёмки. Заголовок: «Новая Муза: голос эпохи» — или что-то в этом роде, что звучало приятно, но для меня имело другую окраску.
Её лицо на обложке было открытым, доверчивым. Леон смотрел на неё с профессинальной теплотой. И я понял: я не уничтожаю только бизнес Евгения. Я разрушаю круги вокруг неё: репутацию, опору, возможности. Она — не просто дочь того, кто когда-то разрушил мою семью; она — живой, дышащий человек, который доверился людям, которые, возможно, увидят в этом повод для насмешек и манёвров. Моя рука затряслaсь. В бокале бурбон казался вдруг горьким по-новому.
— Что-то не так? — Виктор заметил это и наклонился. — Ты бледнее обычного.
Я спрятал телефон под рукой и сделал вид, что это просто реакция на кофе. Но внутри всё звенело.
— Нет, — сказал я тише. — Всё в порядке.
Слова звучали пусто. Я посмотрел на тех людей за столом и увидел их голоса: «Деньги», «план», «ритм». Но за этим стоял человек, который делает планы, и это снова вопрос: ради чего? Ради справедливости? Ради мести? Или ради того, чтобы почувствовать себя великим и сильным? И главное: можно ли быть великим в аду, который сам же и разжигаешь?
Я представил звонок, который однажды разбудит Еву в три ночи: «Ваша компания — под угрозой. Мы боимся за контракты». Её глаза, когда она будет просить объяснений, а я буду молчать. Этот образ бил сильнее, чем крики акционеров. Я ощутил, как пустота внутри меня растет: что если я стану тем, кого ненавидел? Или — хуже — если я стану человеком, который поставил на кон её судьбу ради мести, и при этом потерял её навсегда?
Виктор разговаривал о сроках: «через две недели притокол, через месяц — падение». Я слышал, но не слушал. Мои мысли цеплялись за её лицо на обложке и не отпускали. Я понял, что теперь моя игра — не однозначна. Я мог уничтожить корпорацию Евгения, но при этом раздавить Евину жизнь. И вопрос «зачем» загремел в ушах так громко, что стало невыносимо.
— Мар, — сказал Виктор, когда заметил мою рассеянность, — если ты сомневаешься, скажи прямо. Мы можем отложить.
Я посмотрел на него: в его глазах — деловой расчёт. Но в моём собственном взгляде теперь появилось то, чего я не хотел видеть: страх. Не за себя — за неё. За ту Еву, что улыбается на обложке, не подозревая о том, что в её тени ведут игру.
— Нет, — ответил я ровно, — действуем.
Но даже в этот момент, в тот самый миг, когда я снова согласился, в душе что-то треснуло; не металл — стекло. Боль этой трещины была не от физического удара, а от понимания, что я теперь играю на чужих жизнях под предлогом правды. И когда вечером, возвращаясь в машину, я снова пролистал эту обложку, в голове родилась мысль, которую я до сих пор скрывал глубоко: «А если месть — это не ответ? А если это — повторение того, что сделал мне Евгений?»
Я ехал по ночному городу, и огни отражались в лобовом стекле как маленькие возможности: одну за одну ты выбираешь, но выбрать — это значит навсегда изменить маршрут. Мне казалось, что я уже слишком далеко зашёл, чтобы отпустить. И в этой мысли была щека боли: я знал, что если нажму последний гвоздь — я навсегда потеряю что-то ценное. Но отпустить месть означало предать память о том, ради чего я жил всё это время. Между прошлым и настоящим — я стоял на мосту, который сам же поджёг.