Я не спал больше до рассвета. Телефон разрывался сообщениями: первые сбои, запросы, звонки. План работал. Я отвечал на звонки, отдавал приказы, звучал как прежний человек. Но где-то глубже, под голосом, жил стыд — тихий и настойчивый. И когда первые лучи солнца начали ползти по стеклу, я впервые подумал: может, главное не выиграть сражение, а не потерять себя в процессе. Только мысль эта была как заноза: боль недавнего поступка уже началась, а прощение — не было на повестке дня.
52
Ева
Утро началось с привычного ритуала — чашка крепкого кофе, быстрый взгляд в зеркало и попытка вернуть лицо к работе. В голове ещё гуляли остатки вчерашнего смеха — вспышки со съёмки, трепет от хорошего кадра — и я думала, что этого вполне хватит на весь день. Но мир всегда умудряется напоминать о том, что планы — хрупкая штука.
Телефон зазвонил, когда я только достала кисти. На экране — имя «Папа». Я улыбнулась: иногда он звонил просто так, чтобы поделиться новостью или спеться на минутку. Но в голосе Евгения в этот раз не было привычной глубины; он звучал каким-то сдержанным, натянутым.
— Ева, — сначала он даже не поприветствовал, а сразу перешёл к сути. — У нас проблемы по линии контрагентов. Несколько крупных клиентов заморозили платежи. Я сейчас на встрече, но хотел предупредить: будь осторожна — банки звонят, аудиторы интересуются.
Мгновение я просто слушала, пока слова не доходили до сознания слой за слоем. «Банки звонят» — это звучало как плохая шутка, которую не хочется слышать по утрам. Я почувствовала, как внутри холодеет: не потому что я боюсь цифр, а потому что это слово — «заморозили» — рифмуется со словом «паника».
— Пап, — выдавила я, стараясь не выдать дрожь в голосе, — что именно произошло? Ты говоришь, что всё под контролем?
В его голосе я улавливала старание звучать спокойно. Он всегда так умеет — превращать бурю в мелкий ветерок. — Пока да, — сказал он. — Но есть вопросы с платежами по одному контракту. Мы временно перегруппируемся, переговорим с банком. Я справлюсь, не переживай. Ты не переживай, ладно?
Я хотела поверить. О, как я хотела! Но голова не отпускала образ: заголовки, интервью, паника в глазах коллег. Я смотрела на холст, и краски казались менее насыщенными.
— Ладно, — ответила я, и голос мой звучал неуверенно. — Если нужна помощь… скажи. Я приеду, если нужно.
Он хихикнул в трубку — тот лёгкий, уверенный хихик, который всегда умел успокоить меня. — Нет-нет, милая, не надо. У нас всё под контролем. Просто продолжай то, что делаешь. Я горжусь тобой.
Я положила телефон и попыталась вернуться к работе. Но мысли ускользали между мазками. В голове рождались сцены: бухгалтерские документы, отчеты, женщины в костюмах, с оружием в руках — формами. Я старалась не думать о худшем, но внутренний голос — этот хитрый редуктор — подсовывал варианты. И тогда я решила: сначала поговорю с мамой. Её спокойный голос часто умиротворял даже самые сумбурные мысли.
Когда я позвонила маме, она ответила мягко и на удивление быстро. Мы поговорили о пустяках: о том, как надо красить плитку на кухне, о соседской кошке — и только потом разговор вернулся к отцу.
— Ты слышала, что там? — спросила я осторожно.
— Да, — ответила мама. — Евгений сказал, что это временно. Но я видела его в окне этого утра — он выглядел старше. Это тяжело, Ева. Но если он говорит, что справится — значит, он найдёт путь.
Её уверенность была как тёплое одеяло. Я слушала и думала: отчего мне так хочется верить? Верить — это приятно. И в это мгновение я решила: не паниковать. Сделать план. Быть рядом. Поддержать.
На следующий момент, едва распланировав день, я набрала номер Марата. Я не знала, почему именно ему звоню — возможно, потому что он рядом, возможно, потому что ощущение безопасности рядом с ним — не о власти, а о том, как он умеет держать людей. Когда он ответил, я услышала в голосе ту самую ровность, что успокаивала.
— Мар, у папы проблемы, — прямо и быстро сказала я. — Он говорит, что банки звонят и что платежи заморожены. Мне страшно.
— Где ты сейчас? — спросил он мгновенно. Его голос стал деловым, пластичный — такой, о котором я знала: «Сейчас всё выверим».
— Дома. Но я могу приехать к нему. — Я ожидала от него предложения «Приезжай, я отвезу» или «Я поговорю с кем-то». И не ошиблась.
— Не надо туда ехать одна. Это лишняя суета. Я подойду к тебе через час — обсудим. Ты не переживай, я разберусь, — сказал он. «Я разберусь». Слова как будто драпировали мой испуг в мягкую ткань.
Я вдруг почувствовала, как валят слёзы — не столько от страха за папу, сколько оттого, что рядом кто-то, кто не паникует, кто готов подставить плечо. Я слышала в его тоне ту твёрдость, которую раньше замечала в деловых словах, но сейчас она была обращена ко мне: «Я буду твоей опорой».