Когда он в последний день перед моим отъездом в Париж (я согласилась на работу, чтобы уйти от шума) отвёз меня до такси, он посмотрел на меня и сказал тихо:
— Береги себя. И помни: какие бы ни были дороги, у тебя есть место, куда возвращаться.
Я улыбнулась сквозь ту маленькую боль, что не ушла. — Спасибо, — прошептала я. — И, Леон… спасибо за то, что ты не забыл, как быть человеком.
Он помахал и сел в машину. Я стояла и смотрела, как машина уходит. В груди было пустое пространство, но не дробящее — скорее место для новых ветров. Я не знала, что будет дальше. Но знала точно: пока есть люди, которые остаются ради тебя без требования «плати любовью», ты сможешь выжить. И может быть — однажды — полюбить снова. Пока же — шаг за шагом, холст за холстом, утро за утром.
56
Марат
Пустота была не туманной — она была такой острой, что резала кожу. Я сидел в своём кабинете после полуночи и смотрел на город, который, казалось, продолжал жить собственной жизнью, не обращая внимания на то, что внутри моего мира всё рухнуло. На столе — разбросанные документы, телефон гудел от пропущенных звонков, в тумбочке — бутылка, от которой я отказывался всю ночь. Победа. Слово, которое вчера вызывало во мне ликование, теперь звучало чуждо — как шум в пустой комнате.
Я думал о ней. О её тишине в тот день, когда она разбила бокал. О том, как её ладони дергались, когда она держала распечатку. Я слышал снова и снова её шаги, уходящие по коридору. Каждый шаг был как молоток, вбивающий гвоздь в ту призрачную скульптуру, которую я когда-то называл «правдой». Всё это время мне казалось, что справедливость — это монета, которую можно бросить в чашу. Но теперь я знал: монета вернулась и ударила меня по лбу.
Я никогда прежде не думал, что цена может быть такой очевидной. Я хотел мести, и месть пришла — но она не наполнила пустоту. Она только углубила её.
В дверь постучали. Тёма. Он выглядел так же устало, как я ощущал себя внутри, но его походка была твердой — та самая, что нужна была, когда решения принимались не по импульсу, а по уставу.
— Ты не спишь, — сказал он, не заходя далеко. Его голос был ровным. Он знал, что слова утешения не изменят ничего.
— Нет, — ответил я. — Как можно спать после того, что сделал?
Он сел напротив, положил на стол папку и посмотрел прямо в глаза. — Что дальше? — спросил он просто.
Я смотрел на свои руки, все ещё пахнувшие бумагой и сигаретой, и понял: дальше — не план мести. Дальше — попытка остановить бедствие, которое я сам запустил. И не просто остановить. Исправить. Пусть даже ценой собственной гибели.
— Я спасу его, — сказал я тихо, почти в шёпоте, как будто слово «спасти» могло быть подслушано и сорвано ветром. — Хоть тайно. Хоть через самого себя.
Тёма молчал. Его лицо не выдавал облегчения. — Ты серьёзно? — в голосе была смесь удивления и тревоги.
— Серьёзно, — повторил я. — Это не отменяет того, что я сделал. Но если есть шанс хотя бы частично загладить — я воспользуюсь им. И да, я знаю, что это выглядит как попытка выкупить совесть. Но совесть — она не продаётся. Но можно попытаться закрыть раны, чтобы ты не истекал кровью.
Он улыбнулся горько. — И каким образом? Привести деньги и выдать их за вложение? Купить долг? Ты понимаешь, что любая попытка выглядит, как еще одна сделка? Люди уже не верят простым схемам.
— Я не собираюсь играть в публичные игры, — ответил я. — Никаких пресс-релизов от «Altair». Никаких официальных спасений. Это должно выглядеть как чужая помощь. Как будто не я подаю руку. Лучше — пусть это будет кто-то, кого не связывают с нашими схемами.
Он задумался. — И кто же такой «кто-то»?
Я достал папку с несколькими счетами, выписками, и показал имена и схемы. Я не покажу ничего в этом кабинете — слова лишние, но в голосе моём был план: офшор, связанная структура, контролируемая через третьи лица; деньги, которые перейдут в виде гарантий и реструктуризации, но не напрямую. Это была не игра с банковскими строками — это шахматный ход, который мог бы перекрыть дыру в финансах Евгения и дать время для переговоров с кредиторами.
— Это риск — огромный, — сказал Тёма, перелистывая бумаги. — Ты отдашь часть активов, часть влияния. И если всплывёт походка — это будет выглядеть как ещё один удар по тебе, результатом которого станет разрыв с теми, кто ещё не вышел из-под влияния.
— Пусть так, — ответил я. — Я готов платить цену. Я хочу, чтобы он — и она — получили время. Это пауза. Я не могу вернуть самого прошлого. Но если я хотя бы остановлю лавину — может, это будет начало чего-то другого. Пусть цена будет моей.