— Мама… — я тихо, почти шёпотом, проговорила. — Он банкрот. Всё… всё разрушено.
Лиля зажмурилась, слёзы скатывались по щекам. Я хотела её обнять, но сама едва держалась. Рядом сидел Леон, он молчал, просто держал мою руку в своей. Его теплое присутствие давало ощущение безопасности, но… внутри всё было пусто.
— Ева, послушай меня, — наконец сказал он. — Я рядом. Мы всё переживём. Я помогу тебе.
Я кивнула, но взгляд мой опять вернулся к телефону, лежащему на столе. Я не могла удалить его номер. Нельзя. И невозможно. Каждый раз, когда звонил или писал Марат, сердце сжималось, и одновременно что-то внутри обрывало себя.
— Леон, — сказала я тихо, — я… я не могу думать о другом. Каждый раз, когда пытаюсь… он появляется в моих мыслях.
Он сжал мою руку чуть сильнее:
— Я знаю… Но ты должна жить. Не для него. Для себя.
— Для себя… — повторила я, как будто пыталась убедить саму себя. Но сердце рвалось, и горькая правда была неизбежна: Марат разрушил всё, что мне дорого. Не прямо… но достаточно, чтобы я потеряла мир, к которому привыкла.
Я поднялась и подошла к окну. Дождь едва стучал по стеклу, отражая то, что происходило внутри меня. Я не могла дышать спокойно. Город казался пустым, таким же одиноким, как я.
— Ева, может быть, просто останешься здесь, — осторожно сказал Леон, — я могу…
— Нет, — перебила я, голос дрожал, — мне нужно уехать. Сменить воздух. Я… я не могу смотреть на всё это каждый день. Мне нужно время, чтобы понять, кто я без этого всего.
Он промолчал, но глаза его говорили всё: он понимал. Он не спорил. Он не заставлял меня оставаться. И в этом молчании была и его боль, и его забота.
— Париж… — пробормотала я, будто саму себя убеждала. — Неделя моды, новые лица, новые места… Мне нужно уйти, Леон.
— Я пойму, — сказал он, крепко сжав мою руку. — Но знай… я буду рядом. Если захочешь, я приеду.
Я кивнула, пытаясь удержать слёзы. Я понимала: он может быть здесь, он может поддержать, но сердце моё всё ещё держит Марата. И нет никакой уверенности, что оно когда-нибудь отпустит.
Я повернулась к маме:
— Мама… ты готова на неделю остаться без меня?
— Да, доченька… — ответила она, хотя глаза её были полны слёз. — Просто береги себя.
Собрав чемодан, я всё время возвращалась к телефону. Марат… Его номер, его сообщения, его имя в голове. Я хотела заблокировать, сжечь, забыть… но не могла. Внутри было пусто, холодно, и это чувство было одновременно и мучительным, и привычным.
— Почему я всё ещё думаю о нём? — прошептала я сама себе, стоя у окна и смотря на дождь. — Он же разрушил всё… Всё, что я любила.
Леон подошёл с чашкой кофе, осторожно положил её на подоконник рядом. Его взгляд был мягким, полный заботы:
— Иногда боль — это то, что держит нас живыми. Но ты сильнее, Ева. Сильнее, чем ты думаешь.
Я улыбнулась ему, не глядя на него долго. Моя улыбка была благодарной, но пустой. Я знала, что в глубине души я всё ещё скучаю по другому человеку, тому, кто сделал всё это возможным.
— Спасибо, Леон… — тихо сказала я. — Но мне нужно идти.
Я взяла чемодан и последний раз посмотрела на комнату, на город, на окна, за которыми дождь смывал следы всех слёз. И шагнула в новую реальность, в Париж, где всё было новым, где я могла попытаться забыть. Но сердце моё было занято Маратом, и никакая смена воздуха не могла этого изменить.
С последним взглядом на телефон я поняла: эта неделя станет испытанием. Испытанием для меня, для сердца и для того, что осталось от доверия. Париж ждал, но вместе с ним — тень прошлого, которая шептала, что всё ещё далеко от конца.
61
Ева
Первое утро в Париже встретило меня запахом свежего хлеба и кофе из ближайшей булочной на углу. Улица была оживлённой, как будто город дышал вместе со мной. Шаг за шагом я ощущала лёгкость, которую давно не испытывала — свободу от тревог, которые до недавнего времени тянули меня вниз, словно тяжелые цепи.
— Доброе утро, мсье! — улыбнулся мне бариста, подавая кофе с круассаном.
Я улыбнулась в ответ, впервые за долгое время не из вежливости, а потому что улыбка шла изнутри. Вкус шоколадного круассана и свежего кофе создавал иллюзию нормальности, будто я могла дышать свободно и не думать о том, что осталось позади.
— Париж… я действительно здесь, — шептала я сама себе, глядя на уличное кафе, где пожилые французы неспешно пили утренний кофе и обсуждали новости. — Может, наконец, я могу отпустить.
Но даже здесь, среди огней и музыки улиц, мысли о Марате не отпускали меня. Его лицо всплывало в каждом отражении витрин, его голос звучал в шёпоте ветра, и я ловила себя на том, что ищу его тень среди прохожих.