Я вспомнил, как она смотрела на меня, когда впервые узнала о моей мести. Смущение, боль, доверие — всё это смешалось в её взгляде. И теперь я понимал: я должен быть честен.
— Я разрушил её мир, — продолжал я разговаривать с собой в полумраке кабинета, — и всё равно хочу быть тем, кто его восстановит. А если нет — хоть рядом, хоть молча.
Всё было решено. Я закрыл ноутбук, посмотрел в зеркало на своё отражение — глаза горели. Не местью, не злобой. Но любовью. Чистой, горькой, неуправляемой.
— Париж, — прошептал я. — Приготовься. Я прилетаю.
В самолёте не было сна. Я сидел, держал голову в руках и повторял: «Она должна понять. Она должна увидеть, что я был только рядом, когда нужно». Я представлял, как выйду из терминала, как увижу её среди огней Парижа. Её волосы, её улыбка… И в этот момент я впервые признался самому себе: месть уже не важна.
— Марат, — сказал я тихо, — всё это время ты боролся за правду, а теперь борешься за любовь.
Капли дождя стучали по иллюминатору, а я смотрел на огни ночного города внизу. Париж манил, светился, и я знал: через несколько часов моё сердце либо обретёт её, либо окончательно разлетится вдребезги.
— Она всё ещё моё. И я это докажу, — произнёс я сквозь зубы, сжимая кулак. — Никакой Леон, никакие обстоятельства не изменят этого.
И в этот момент, на высоте десяти тысяч метров, когда самолёт мчался к ночным огням города, я понял, что ничего, кроме неё, больше не имеет значения.
Моя любовь, моя месть, моя вина — всё смешалось в одной мысли: я прилетаю. И Париж станет местом, где всё будет решено.
64
Ева
Зал наполнялся светом и музыкой, как большой пузырь из блеска и шелка. Я стояла у края подиума в своей одежде—не в той, что должна была выходить в финале, а в простой чёрной накидке, которую накинула поверх платья, чтобы хоть как-то спрятать дрожь в коленях. Показ Леона шёл полным ходом: модели, отточенные походки, аплодисменты — всё это было частью работы, частью спектакля, но внутри меня всё было как будто пленено иным оркестром: сердцебиение, шёпоты, мысли, которые не давали сосредоточиться.
Леон ждал меня за кулисами, он держал руку как будто по привычке — спокойно, уверенно. Его глаза пытались сказать: «Всё будет хорошо», и я старалась поверить ему. Но в который раз моё внимание ускользало к одному имени — Марат. Я ждала его звонка, но телефон молчал; я ждала его появления здесь, и втайне надеялась, что он не появится, потому что каждый раз, когда он появлялся, мир сходил с рельсов.
И всё же он появился. Сначала я не поверила собственным глазам — высокий силуэт в тёмном костюме, шаги, которые как будто отлиты из привычной уверенности, и лицо, которое я видела в самых разных картинах своей памяти. Он прошёл через толпу гостей, и для меня в этот момент мир сузился до него одного: к структуре костей, к линии челюсти, к тому взглядy, который сразу же прижал меня к стене.
— Марат? — выдохнула я, потому что иначе не могла.
Он остановился прямо передо мной. Вокруг словно потух свет — не в буквальном смысле, но всё остальное вдруг стало фоном, и голос его был громче музыки.
— Ева, — сказал он тихо, как будто говорил то, что рвёт на части, — нам нужно поговорить. Сейчас. Здесь.
Его голос не требовал согласия. Это было приказное слово, но не по-чиновничьи жестокое: в нём была сила человека, который пришёл не просить, а сказать. Я следовала за ним, оставляя за собой шелест платьев и удивлённые взгляды. Леон попытался схватить меня за руку, но я отдернулась. Я не могла позволить никому вмешиваться сейчас.
Мы оказались в тёмном коридоре за кулисами, где всё пахло пластиком, парфюмом и влажной тканью. Он смотрел на меня так, будто пытался решить, с какой дозой правды начнёт.
— Что здесь происходит? — спросила я. — Ты прилетел… зачем?
Он вздохнул, и в этом вдохе было что-то старое, от старых ран.
— Я видел ваши фото в интернете, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Видел, как ты смеёшься с ним. И мне стало ясно, что всё, что я делал — всё, что я строил внутри себя — имело цену, и эта цена — твоя жизнь. Я пришёл, чтобы положить конец.
Я чувствовала, как под глазами горячо застилает слёзы. Ещё одно его слово — и я, возможно, закричу.
— К какому концу? — спросила я, хотя внутри уже знала ответ. В голосе его не было язвительности — только неумолимость.
Он подошёл ещё ближе, и черты его лица стали почти неузнаваемы в тонком свете коридора: глаза потемнели, губы сжались.