— Там все свои, — он пожимает плечами, изучая меню. — Надоели. А здесь… спокойно. И паста у них бомбическая.
Это вторая неожиданность за вечер. Первая — то, что он вообще приехал. Вторая — место.
Мы заказываем. Еду. Вино. Он не пытается произвести впечатление, не сыплет деньгами, не хвастается. Он… ведет себя нормально. Расспрашивает меня о моих планах после универа, о том, почему я выбрала именно свою специальность. Слушает внимательно, не перебивая. Его тёмные глаза не отпускают меня, и в них читается неподдельный интерес.
Я ловлю себя на том, что расслабляюсь. Отвечаю, смеюсь над его немного чёрным, но точным юмором. И всё это время внутри идет война. Одна часть меня кричит: «Осторожно! Он играет! Это часть его плана!». Другая — шепчет: «А что, если это и есть настоящий он?».
Вино ударяет в голову. От его взгляда по коже бегут мурашки. От его случайных прикосновений к моей руке, когда он передает соус, по телу разливается тепло.
Когда мы заканчиваем ужин, он не предлагает продолжить где-то ещё. Просто оплачивает счёт (я предложила разделить, он лишь фыркнул) и ведет меня к машине.
— Отвезу тебя, — говорит он, когда мы уже в салоне.
В его голосе нет намёка на вопрос. Только уверенность. И что-то ещё… ожидание.
Мы едем молча. Напряжение в салоне нарастает с каждой минутой, становясь почти физическим. Он не включает музыку. Только смотрит на дорогу, а я — на его профиль, на его сильные красивые руки, лежащие на руле.
Женя останавливает машину не у общаги, а в каком-то тихом сквере, недалеко от нашего района. Выключает двигатель. Воцаряется тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием.
Он поворачивается ко мне. Его лицо в полумраке, подсвеченное лишь уличными фонарями.
— Ну что, Морозова, — тихо говорит он. — Я тебя удивил?
— Да, — честно выдыхаю.
— И какой вердикт? Всё ещё хочешь жестоко меня отшить?
Я смотрю на его губы. Вспоминаю, как он бил тех парней. Как обнимал меня. Как смеялся над моей шуткой за ужином. Вся эта куча противоречий сводила с ума.
— Я не знаю, — шепчу я.
Он медленно, будто давая мне время отстраниться, протягивает руку и касается моей щеки. Его пальцы горячие. Грубые. Такие же, как вчера.
— А я, кажется, начинаю понимать, — произносит он так тихо, что это похоже на признание. — Почему ты пошла на этот дурацкий спор.
И вдруг… он целует меня.
Это не грубый, требовательный поцелуй мажора, который хочет быстрого результата. Это медленный, исследующий, почти нежный поцелуй. Он словно спрашивает разрешения. Дает время привыкнуть. Его губы мягче, чем я ожидала. А вкус — вина и чего-то просто его.
Я закрываю глаза и… сдаюсь. Отвечаю ему. Мои пальцы вцепляются в его футболку, притягивая его ближе. Всё внутри трепещет и поет. Голос разума, кричавший о предательстве, о плане, тонет в этом гуле.
Он отрывается, его дыхание сбилось. Смотрит на меня распахнутыми глазами, в которых читается то же недоумение и жажда, что и во мне.
— Чёрт, — выдыхает он. — Такого со мной ещё не было.
Я не говорю ничего. Просто прикасаюсь к его губам снова. Потому что боюсь, что если открою рот, то скажу то, чего говорить нельзя. То, что полностью меня обезоружит.
Что он уже выиграл. И что мне это нравится.
Глава 8.
Женя
Я веду машину на автопилоте. Руки сами помнят дорогу, а в голове стоит оглушительный гул. Как после детонации. Всё, что я выстраивал годами — все эти барьеры, броня, цинизм — трещит по швам от одного дурацкого, нелепого, самого честного поцелуя в моей жизни.
Я повёз её в это итальянское говно не для того, чтобы произвести впечатление. Мне просто надоели все эти пафосные ловушки. Надоели Дашки с их ненасытным желанием что-то с тебя поиметь. Я хотел… тишины. Хотел посмотреть на неё в нормальной обстановке, без моих друзей-идиотов и её подруг-защитниц.
И она меня снесла. Полностью.
Она говорила о каких-то книгах, о том, как хочет работать с детьми, и глаза у неё горели. Блядь, горели. Как у фанатика. Я обычно в такие моменты зевал или начинал говорить о тачках. А тут слушал. Ловил каждое слово. Её голос, тихий, но уверенный, врезался прямо в мозг.
А когда она засмеялась над моей тупой шуткой… Это было не наигранное девичья хихиканье. А настоящий, грудной смех. И я поймал себя на том, что улыбаюсь, как дебил. И мне было… хорошо. Просто хорошо. Без алкоголя, без кутежа, без всего этого привычного дурмана.
Я вёл её к машине и чувствовал, как всё внутри натянуто, как струна. Я должен был вернуть контроль. Напомнить ей и себе, кто тут главный. Привести к себе, трахнуть её мозги и тело, как делал всегда, и закрыть этот гештальт.