Я могу лишь кивнуть, не в силах вымолвить ни слова.
Он внимательно смотрит на меня, его взгляд скользит по моему лицу, по моим рукам, будто проверяя, нет ли повреждений. Потом его пальцы, те самые, твёрдые и тёплые, касаются моего запястья, за которое меня держали.
— Больно? — спрашивает он уже мягче.
Я снова киваю, и вдруг из глаз предательски брызгают слёзы. Я пытаюсь отвести взгляд, смахнуть их, но не успеваю.
— Эй, эй, всё, — он неожиданно обнимает меня. Неприлично близко, крепко, одной рукой прижимая к своей груди, а другой гладя мои волосы. — Всё уже, успокойся.
Я утыкаюсь лицом в его косуху. Она пахнет кожей, его парфюмом, потом и адреналином. И под всем этим — им. Его тепло, его сила, его неровное, ещё учащённое дыхание. И я… я обнимаю его в ответ. Вцепляюсь в спину, чувствуя под пальцами жёсткие мышцы. И реву уже по-настоящему, от страха, от сброшенного напряжения, от чего-то ещё, чего я не могла понять.
Он не отталкивает меня. Не говорит утешительных слов. Просто держит. И это молчаливое утешение сильнее любых слов.
Потом он осторожно отстраняется, поднимает мой подбородок пальцем.
— Поедешь со мной? — спрашивает он тихо. — Я отвезу тебя в общагу.
Я смотрю на него — на его взъерошенные волосы, на ссадину на костяшке пальцев, на его тёмные, серьёзные глаза. В них нет ни намёка на привычную насмешку. Только беспокойство. И что-то ещё… что-то тёмное, горячее.
В этот момент я понимаю, что всё перепуталось. Отомстить? Унизить? Он только что избил троих ради меня. Держал меня, пока я рыдала. Смотрел на меня так, будто я… будто я что-то значу.
Мой план трещит по швам. А я вместе с ним.
— Поеду, — шепчу.
Он кивает, его пальцы ещё на секунду задерживаются на моём подбородке, а потом он берет меня за руку — уже не как тогда, в библиотеке, властно, а… осторожно. И ведет к выходу.
И я, как полная дура, позволяю ему это сделать. Потому что его рука была единственным твёрдым и реальным предметом в мире, который внезапно перевернулся с ног на голову.
Глава 4.
Женя
Я еду на своей новой тачке, пытаясь заглушить внутреннее раздражение тяжёлым роком. Музыка орет на полную громкость, но назойливая мысль пробивается сквозь гитарные струны: «Ты влюбишься в меня. Как последний лох».
Чёрт. День прошёл отвратительно. С утра — разборки с отцом по поводу долгов по сессии. Потом — скучные пары, где я был лишь декорацией. А потом — она. Эта Морозова в библиотеке. С её глупыми конспектами и умными глазами. С её дрожащей рукой, которую я держал, и которая оказалась на удивление хрупкой.
Я привык ломать сопротивление. Деньгами, статусом, наглостью. Но её сопротивление было другим. Не продажным. Не наигранным. Настоящим. И это сводило с ума.
Мне нужно её выкинуть из головы. Заезжаю за Дашкой. Та, увидев машину, тут же забывает про утреннюю обиду и снова вешается на шею. Мы едем в нашу тусовку. Крики, смех, алкоголь, бассейн, дурацкие шутки. Всё как всегда. Но сегодня это не работает. Её образ, её слова — «у некоторых из нас есть цели в жизни» — висят фоном, делая всю эту показуху до тошноты фальшивой.
Я отстраняю Дашку, которая уже пытается расстегнуть мою рубашку прямо среди толпы, и выхожу на балкон. Закуриваю. Нужно проветрить голову. Решить, как действовать дальше. Обычно я просто дарю подарки, обещаю «светскую жизнь» — и девушки таят. Но на Морозову это не подействует. Она не из тех. Нужен другой подход. Но какой?
И вообще зачем мне искать к ней подход? Получается она права с самого начала? Она же именно этого, блядь, добивается! Чтоб я бегал за ней, как щенок! Твою ж… И я повелся на это? Да, блядь, мудак тупоголовый, повелся, еще как. Потому что никто не смел мне указывать, что делать. Никто не бросал мне таких вызовов. А Морозова бросила.
Надо все вывернуть в свою пользу. Трахнуть, сфоткать, унизить перед всем универом. Заставить сосать прямо перед парнями. Во мне закипает ярость, злость. Выбрасываю окурок и с этим решением бросаю все и мчу в универ. Она по любому еще там.
Захожу в здание. Охранник спит. Ага, солдат спит, служба идет, твою мать.
Поднимаюсь по лестнице на второй этаж, через две ступеньки, бегом. Сердце замирает.
И тут я её вижу.
А рядом — трое типов. Не наши. Откровенный гопняк. Они окружили её. Я вижу, как она напрягается, как отшатывается. Вижу, как один хватает её за руку.
Внутри что-то щёлкает. Не мысли. Не расчёт. Что-то древнее, звериное. Чистейший инстинкт.
Дыхание сбивается. В висках стучит кровь. Я не думал, что говорить.