Зажимаю рукой рот. Чтобы не заорать. Потому что, представляю себе всю эту душераздирающую картину. Потому что, мне больно. За него. Что же ему пришлось пережить!!! Совсем маленькому, по сути, беззащитному человечку.
А ещё мне так стыдно, что брезговала им из-за его спины, испытывала отвращение…
Снова оглушающая тишина.
– Вообще, Саша не особо-то и рассказывал о себе. И уж тем более, он никогда не жаловался. По крупицам информацией делился. Это уже потом у меня сложилась определённая картина. Опять же друзья его что-то рассказывали, да ещё – нянечка из детского дома. Хорошая женщина была. Саша нас с ней и познакомил. Наталья Андреевна. Вот как в жизни бывает: посторонняя женщина заменяет ребёнку мать… при живой-то матери. Да… Саша к ней очень привязался. И после детдома всегда навещал, помогал, до самой её смерти.
– Друзья его, Максим и Глебка, да я – вот и все по-настоящему близкие ему люди. С ребятами с детства дружит. Они всегда втроём. Даже, когда он в детдоме был, всё равно дружили. Как раз после того, как Саня из детдома вышел, стали бизнесом заниматься. Раскрутились. С нуля.
– Знаешь, Саша – очень целеустремлённый. Как говорится: «Вижу цель, не вижу препятствий». В спорте. В бизнесе.
Владимир Савельевич вдруг замолкает и переводит взгляд своих голубых глаз на меня. Смотрит внимательно, также, как и Саша.
– А от тебя, Оленька, отступился, – продолжает он. – Любит и отступился…
– Не любит, – шепчу сквозь слёзы.
– Кто тебе это сказал?
– Он.
– Дурак. Ой, дурак… – снова качает головой. – Любит он тебя! Да ещё как!
– Владимир Савельевич мне, наверное, пора. Поздно уже…
Не могу больше. Не могу…
– Ты же его тоже любишь… – скорее даже утверждает, нежели спрашивает Владимир Савельевич.
Молчу. Только щеку изнутри прикусываю.
– Оленька, миленькая моя, прости, что лезу не в своё дело. Но не могу я больше молчать и смотреть на всё это. Выслушай меня, пожалуйста! А уж потом решайте сами…
Глава 38.2.
Глава 38.2.
– Поверь, дочка, Сашка тебя любит. Что бы он тебе ни говорил, что бы ни делал, просто знай – он тебя любит. И ты ему очень нужна. Саша – однолюб. Если уж полюбил, значит это навсегда.
– Ты не подумай ничего… он особо про тебя ничего и не говорил. Это я по-стариковски, умудрённый жизнью, подмечал, да делал выводы. Да только не всегда своевременные, как оказалось. Давно ещё, в то лето, когда вы на юге все вместе отдыхали, как-то спросил у него: «Как у вас с Оленькой?». А он ответил: «Никак», и добавил: «Савельич, без обид, но давай закроем тему раз и навсегда». Вот и весь наш разговор. Но мне и слов не надо. За десять с лишним лет хорошо его узнал. Понимал, что плохо парню. Не лез в душу. Думал, может, потом расскажет… А потом было не до этого. Потом была та треклятая авария… едва не оборвавшая его жизнь.
Замираю в ужасе, услышав: «Авария, едва не оборвавшая его жизнь».
А Владимир Савельевич, немного помолчав и собравшись с духом, говорит то, от чего у меня мороз по коже, и внутри всё леденеет.
– Ему предстоит серьёзная операция на позвоночнике. И от этой операции зависит будет ли он вообще ходить.
Сказать, что я в шоке – ничего не сказать! Я – не справляюсь. Ни с потоком информации. Ни с проживаемыми эмоциями. Это запредельно!
– Это – всё последствия той ужаснейшей роковой аварии. Его же с того света вытащили, – замечаю, что глаза Владимира Савельевича увлажняются и блестят. – Сколько же ему пришлось вынести… И сколько ещё предстоит, – прикладывает руку к сердцу.
– Владимир Савельевич, вам плохо? – взволнованно спрашиваю, замечая насколько бледно он выглядит.
– Нет-нет, ерунда… воспоминания накатили... тяжело это всё!
Пауза и Владимир Савельевич начинает рассказывать.
– Мне позвонили ночью, сообщили про аварию. Сказали, что он в критическом состоянии. Попросили поторопиться. Понимаешь…, чтобы успеть попрощаться… – не стесняясь, смахивает слёзы, струящиеся из глаз. – Реанимация. Саша, на котором нет живого места, переломанный, покалеченный, весь в проводах, датчиках, – Владимир Савельевич рукой закрывает глаза и сидит так некоторое время. – Врачи мне так и говорили: «Что вы от нас хотите! У него же травмы – не совместимые с жизнью!». Вопреки всему он пришёл в сознание на следующие сутки и первое, что он мне сказал: «Никто не должен знать. Никто. Пообещай!». И так каждый раз, в те редкие моменты, когда он приходил в сознание, а я был у него. А ещё он постоянно произносил одно слово: «Одуванчик». Не сразу поняли, разобрали, а когда поняли, что за слово он произносит, не поняли, что он хочет. Думали – бредит. Оленька, это я только сейчас сообразил, что… он же тебя звал всё то время. Одуванчик… Одуванчик…