Визит премьер-министра Бенеша в Москву…
"И что последует за этим?"
— Ваш кофе, месье, — хозяин поставил перед ним чашку с горячим и одуряюще ароматным кофе и улыбнулся, пододвигая рюмку с коньяком. — И ваш коньяк.
— Благодарю вас, Гастон. Вы неподражаемы! — ответил любезностью на любезность Виктор, и в этот момент его неожиданно позвали с бульвара.
— Дмитрий?! — окликнули с очень характерной интонацией: неуверенность, растерянность, сдерживаемая радость. — Дмитрий Юрьевич?
Но, слава богу, Дмитрий Вощинин так и не смог стать его вторым я, и к имени Дмитрий, Виктор привыкнуть не успел, так что сначала даже и не понял, что обращаются к нему. А когда понял, когда оценил и смысл слов, и интонацию говорившего, и то, что произнесено его прежнее имя было по-русски, то был уже готов и, более того, четко представлял себе, что и как следует делать. Он никак не отреагировал на оклик, еще раз улыбнулся хозяину кафе и, подняв к носу рюмку, с вожделением принюхался к коньяку.
— Дмитрий Юрьевич! — голос показался Федорчуку знакомым, но оборачиваться нельзя, он и не обернулся. Пригубил коньяк и вернулся, было, к газете: "Бесчинства анархиствующих элементов в Испании".
Но человек был упорен. Из тех, по-видимому, кого "с мысли не сбить":
— Прошу прощения, месье! — сказал по-французски невысокий крепкий мужчина, подходя к его столику.
— Да? — Виктор посмотрел на подошедшего поверх очков совершенно "равнодушным" взглядом, и, верно, преуспел, потому что мужчина уже не просто смутился, а форменным образом опешил, окончательно осознав, что обознался.
Но если уж судьба допустила, чтобы этим утром Федорчука узнал кто-то из "старых парижских знакомых", то она же побеспокоилась и помочь своему протеже, — а Виктор искренне ощущал себя в последнее время ее любимцем, — выйти из положения самым наилучшим образом.
— Месье Поль! — завопили хором две смазливые девицы, с которыми Виктор провел как-то на днях приятный во всех отношениях вечер. — Месье Поль!
Девицы вели себя так, словно собирались отдаться Федорчуку "прямо здесь, прямо сейчас", в маленьком уютном кафе, на шатком никак не приспособленном для таких экзерсисов столе. Надо было видеть несчастного Корсакова, весьма далекого от круга людей, способных на такое "раскрепощенное" поведение. Впрочем, и покойного Дмитрия Вощинина он среди таких не числил.
— Прошу прощения, месье, — сказал Корсаков, разводя руками. — Я обознался… прошу…
И в это мгновение на сцене появилось еще одна "судьба".
— Раймон, — произнес знакомый уже очень многим голос. — Будь любезен, отошли своих блядей. Я хотела бы обсудить с тобой план гастролей в Италии…
Корсаков мог быть кем угодно, но не узнать женщину, глядящую с множества развешанных по Парижу афиш, он не мог. Не настолько уж он был далек от жизни. Не монах, не анахорет, словом, просто интеллигентный, хорошо воспитанный человек, вот и все…
4. Степан Матвеев, Барселона, 9 июля 1936 года, пятница
Его разбудил шум выстрелов. За окном, казалось — на этой самой улице, где стоит отель, раздавалась заполошная пальба. И стреляли, как сейчас же понял Степан, отнюдь не из пистолетов и револьверов.
"Что за черт?!"
Если он не ошибался, — а с чего бы ему, спрашивается, ошибаться? — сегодня с утра было девятое июля… Пятница и… да, все верно: перед тем, как проснуться он слышал сквозь сон колокольный звон, но мятеж-то случится только семнадцатого!