Подошел хозяин, степенный, без тени подобострастия, но при этом неприятно чернявый и смуглый, принял заказ – кофе и рюмка андалусского Brandy de Jerez – и, так же не торопясь, отправился его исполнять.
«Естественно… – не без легкого раздражения подумал Шаунбург. – Они никогда никуда не торопятся. Страна вечного завтра…»
Они, в самом деле, были раздражающе медлительны – и это ведь еще утро, а не сиеста, не приведи, господи! Но, в конце концов, кофе и бренди оказались перед Бастом, и раздражение сразу же ушло. Бренди был превосходным, да и кофе тоже. Выяснялись, что варят этот благородный напиток теперь в Барселоне ничуть не хуже, чем будут когда-то потом, когда по делам или просто так будет заезжать сюда израильтянин Олег Ицкович. Впрочем, вкус кофе оказался хоть и хорош, но иной. Собственно, с большинством продуктов происходила такая же история. Только алкоголь и сыр – да и то не всякий – не обманывали вкусовой памяти. Вертелся на языке – практически в прямом смысле – вопрос: где она прячется эта память и кому принадлежит? И в самом деле, не зря же говорится, что привычка – вторая натура! Наверное, не зря, потому что и в одном, и в другом смысле истина эта открывалась Олегу в самых неожиданных ощущениях.
С одной стороны, шесть месяцев в этом времени бесследно для него не прошли: острота восприятия притупилась, да и чужая память никуда, собственно, не делась, и в большинстве случаев пилось и елось ему, спалось и дышалось вполне нормально. «Костюмчик» нигде не жал. И, тем не менее, случались моменты, как, например, вчера ближе к вечеру, когда ностальгия так сжала сердце, что показалось – все! Еще движение, и разрыв главного органа кровообращения ему обеспечен – инфаркт миокарда, так сказать, который здесь и сейчас не то, чтобы уж вовсе не лечился, но процент смертности, должно быть, зашкаливал. Так что… А всего-то делов, что выпил стакан апельсинового сока без консервантов и прочей химии. Однако результат оказался совершенно несоразмерен событию. Сердобольная жена хозяина таверны, увидев, как «сбледнул с лица» господин немец, даже испугалась. Раскудахталась, засуетилась, активно интересуясь, что случилось и не послать ли за доктором Альварезом?
А «сеньору немцу» было очень плохо, но, слава богу, не настолько, чтобы признаться, что понимает по-испански. Да и то сказать, что значит, понимает? «Кастильский» язык начала века, да еще и щедро перемешанный с каталонским – та еще «мова», но после латиноамериканских извращений Ицкович быстро учился. Но вот Шаунбург по умолчанию испанского не знал. Он знал латынь и французский, да три десятка фраз, почерпнутых из немецко-испанского разговорника. Этого вполне хватало и для удовлетворения простых житейских надобностей, и для общения с представителями образованного меньшинства. Но вот, чтобы понять эту милую женщину, это вряд ли. Баст и «не понял». Обошлось. А сегодня с утра все было совсем по-другому.
Ночью приснилась ему Вильда. Почему она, а не Таня, скажем, или Кайзерина, или даже, имея в виду вчерашнее, не его оставленная в будущем Грейс? Поди узнай! Работа мозга – тайна велика есть. Так что приснилась Вильда, и не абы как, а в образе Фрейи – рыжеволосой богини любви и войны. И пела она во сне – вот ведь бред! – сопрано, как ей и положено, коли уж речь о «Золоте Рейна» великого Рихарда Вагнера. Прямо Вагнеровский фестиваль в Байройте какой-то, никак не меньше. Но дело не в этом. Да, Вильда чудесно пела и выглядела хорошо – до невозможности, но завершился-то сон взглядом. Особым – с очень редким выражением глаз, которое ни с каким другим не спутаешь, и как положено во сне – взгляд был, а женщины, то есть Кайзерины Кински, не было. Чеширский кот и его улыбка, кузина Кисси и ее взгляд. Как-то так. Но вот что любопытно: увидел эти глаза и проснулся… Бастом. Случалось с ним теперь и такое. И означал сей психофизический изыск, что сегодня он более Себастиан фон Шаунбург, чем Олег Ицкович. Потому и раздражали его с самого утра крикливые цыганистого вида южане, в крови которых слишком много еврейского и мавританского, и грязь на улицах, и ленивая неторопливость средиземноморских жителей, кто бы это ни был: греки, итальянцы, или, скажем, испанцы. Почти унтерменши, хотя и понятно, что все это – всего лишь константы восприятия.