— Ну вот, — улыбается фон Шаунбург, и сквозь чужое, пусть и чертовски привлекательное лицо, проступают знакомые по Москве черты Олега. И пусть это всего лишь плод ее воображения, но такой… такой Баст нравится ей куда больше.
— Ну вот, — улыбается Олег. — Хвост твой мы благополучно потеряли и можем, соответственно, спокойно поговорить. Но сначала еще по рюмочке и за суп! И делу время, и потехе час.
Было уже далеко заполночь, когда на такси подъехали к гостинице "Мозамбик". Причем здесь именно эта африканская колония, да еще и не бельгийская, как объяснил Олег, а португальская, — понять было невозможно. Но, с другой стороны, хозяин — барин: отель, мимо которого они проехали пятью минутами ранее, вообще назывался "Bloom". То ли "расцвет" по-английски — но почему тогда по-английски, не говоря уже о смысле? — то ли просто Блюм. Вполне приличная, надо сказать, еврейская фамилия… Но тогда и "Мозамбик" может быть, pourquoi бы и нет?
Однако продолжить забивать голову глупостями Тане не дали. Олег не дал. То есть, разумеется, herr фон Шаунбург, dИgueulasse немецко-фашистский!
— В каком он номере? — холодно спросил Баст, когда они оказались в фойе.
— В тридцать седьмом… — она все делала так, как приказал ей сделать Штейнбрюк, возможность "отрыва" тоже рассматривалась. То, что Шаунбург подстраховался и не пошел на встречу сразу, а предварительно поговорил с ней tЙte Ю tЙte, выясняя обстоятельства, говорило только в его пользу. Серьезный человек, с которым можно вести дела.
— Тридцать седьмой, я вас правильно понял? — и взгляд холодных, ставших сейчас почти стальными глаз.
"Тридцать се… ох! Его же в тридцать седьмом, кажется… Совпадение?!"
— Да.
— Великолепно! Fine a l'eau! — бросил он коротко портье.
— Куда прикажете? — ничуть не удивившись, спросил портье.
— В тридцать седьмой номер, — ответ фон Шаунбурга прозвучал уже от лестницы.
— Изволите, что-нибудь еще?
— Да, пожалуй, — не оглядываясь, ответил Баст. — Две большие чашки cafe au lait…
"Alboche… — раздраженно подумала Жаннет, сразу оценившая жест Шаунбурга. — Что с колбасника взять? Si sabrer… галантен до ужаса, а по большому счету, ну кто я такая, чтобы для меня кофе заказывать?"
— Представите меня своему der Chef и идите… отдыхать, — сказал фон Шаунбург, словно подслушав ее мысли.
"Что и требовалось доказать…"
Первый этаж, второй… Немец шел, как заведенный. Казалось, случись оказия, он так и до неба будет шагать.
Третий этаж. Коридор. Потертая ковровая дорожка гасит звуки шагов. "N 37".
— Здесь.
— Я вижу, — кивнул Шаунбург и отошел чуть в сторону. — Прошу вас, фройлен.
Жаннет постучала, услышала голос Штейнбрюка — "Войдите!" — и толкнула дверь.
— Густав, — сказала она, переступив порог. — Я рада, что ты не спишь. Это Карл, — указала она на вошедшего вслед за ней Себастиана. — Думаю, вам есть о чем поговорить. А, я, пожалуй, пойду спать…
— Да, милая, — улыбнулся товарищ корпусной комиссар, как если бы приходился Жаннет добрым дядюшкой, а не всесильным начальником. — Отдыхай, а мы пока с господином…
— Ригг, — чуть склонил голову Баст. — Карл Ригг, к вашим услугам.
— Густав Мейнерт, — протянул руку Штейнбрюк.
"Цирк… Шапито".
Разумеется, Штейнбрюк понимал, с кем имеет дело. Знал, ждал… чего угодно — почти всего… от опасного и в меру таинственного человека по имени Себастиан Шаунбург, но реальность превзошла ожидания. И этот гребаный der germanische Mann сумел удивить Штейнбрюка — жизнью битого, наждаком тертого и огнем пытанного разведчика-коммуниста. Семь человек "наружки", много это или мало? Вечером, в непогоду, на полупустых улицах чужого города — когда любой человек торчит, как мишень в тире — этого должно было хватить за глаза, но не хватило: фашист увел das kleine Luder, как вор бумажник. Ловкость рук, господа-товарищи, ловкость рук… и никакого мошенничества. Быстро, красиво, на глазах у обалдевшей от такой наглости публики.
"Твою мать!" — выругался по-русски Отто Оттович и закурил очередную папиросу, но табак не помогал. Во рту было горько и сухо, а на дворе сырая холодная ночь, и совершенно непонятно, как ко всему этому относиться. То ли пора уже бить тревогу, то ли обождать до утра — авось, обойдется, как говорят русские Genossen…
В дверь стукнули. Коротко, нервно, поспешно — явно на бегу… Тревога? Вероятно, да, но такая, мать ее, тревога, когда поздно уже что-либо предпринимать. Бежать? А зачем, собственно? В кармане пиджака у Штейнбрюка лежали "подлинные" документы на имя Дмитрия Вольдемаровича Паля — русского немца, профессора московского университета, находящегося в Бельгии на вполне законных основаниях. Да, и в любом случае, не успел бы. В дверь постучали — он только и успел, что вернуться к столу, стоящему в глубине просторного номера, и сесть на стул. Даже папиросу новую — взамен измочаленной в зубах — закурил. Достал из портсигара, зажег спичку, прикурил, задул огонь… и в этот момент снова постучали в дверь номера. Стук, однако, был совсем другой: тихий, вежливый, как бы извиняющийся.